Пандемия 2020 года случилась именно тогда, когда глобальная экономическая и социальная система и без того сталкивалась с тяжелейшим кризисом. Модель развития, доминировавшая в мире на протяжении последних 30 лет, подошла к историческим границам, исчерпав свои возможности. По сути, удар COVID-19 стал лишь катализатором неминуемого крушения, все условия для которого были подготовлены двумя десятилетиями предшествующего развития.

Тут в самый раз вспомнить классическую цитату Карла Маркса: «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества. Поэтому человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже имеются налицо или, по крайней мере, находятся в процессе становления»[179]. Разумеется, формула немецкого мыслителя XIX века, как и любая общая формула, требует очень серьезного уточнения, как только мы переходим к конкретно-историческому или социально-политическому анализу. Но суть в том, что модели общественного развития имеют свои естественные пределы. Мы можем критиковать или одобрять их, мы можем бороться против них или их защищать. Иногда – небезуспешно. Мы можем реформировать их, продлевая или сокращая тем самым эпоху их господства. Мы можем пытаться их модифицировать, создавая возможности перехода к новой системе отношений. Но так или иначе, существуют объективные экономические, социальные и культурные процессы, диктующие нам свои правила. И попытки игнорировать или блокировать их ни к чему хорошему не приведут – общественные перемены, которые при других условиях могли бы пройти более или менее гладко, приобретают революционно-катастрофический характер.

Значение эпидемии COVID-19 не в том, что она изменила мир, а в том, что эти события подвели черту под целым историческим периодом, явственно продемонстрировав не только кризисное состояние социально-экономических и политических институтов современного общества, но и их неспособность справиться даже с обеспечением собственного текущего воспроизводства перед лицом не такого уж страшного объективного вызова. Одновременно выявилась хорошо известная теоретикам (от К.Маркса до Й.Шумпетера), но постоянно отрицаемая идеологами проблема рынка: эффективно отвечая на текущий спрос, он оказывается принципиально неспособен быстро и адекватно реагировать на резкое изменение внешних или внутренних условий существования общества.

Чем более рыночной является экономика, тем менее она готова к вызовам, порожденным войнами, эпидемиями, стихийными бедствиями, а заодно и к резким технологическим сдвигам. Возникающие общественные потребности выявляют, пользуясь терминологией Шумпетера, «провалы рынка». Чем более резко и внезапно эти потребности возникают, тем более масштабным оказывается провал. Применительно к конкретному случаю коронавируса проблема, таким образом, состоит, во-первых, не в масштабах вызова, а в его внезапности, а во-вторых, в том, что на протяжении предшествующих 30 лет по всему миру проводились либеральные реформы, сокращавшие общественный сектор и социальное государство, ограничивавшие и демонтировавшие внерыночные институты, которые позволяли капитализму справляться с подобными противоречиями. Как следствие, мы получили беспрецедентное с начала ХХ века перераспределение доходов и власти в пользу верхушки правящего класса, социальную поляризацию и в то же время исключительно эффективное накопление капитала в финансовом секторе. Этот финансовый капитал со всей его развитой инфраструктурой, передовыми информационными технологиями, впечатляющими глобальными сетями и политической мощью оказался бессилен и бесполезен перед крошечным врагом – вирусом COVID-19.

Итак, посмотрим на факты. Коронавирус и впрямь не слишком опасен для людей. Его просто невозможно сравнивать ни с чумой XIV века, ни даже с эпидемией «испанки» в начале ХХ века. Оценочная вероятность летального исхода на начальном этапе эпидемии составляла около 1 %, впоследствии показатели снизились. Правда, это все равно существенно выше, чем у сезонного гриппа, но основная проблема состояла не в количестве смертей, а в числе заболевших[180]. Однако, как справедливо заметил экономист Майкл Робертс, эти цифры что-то значат лишь с учетом масштабов заражения[181]. Если эпидемия суммарно охватит, например, в Европе 100 млн человек, то мы получаем миллион смертных случаев, что уже сопоставимо с результатами серьезной войны. А в планетарном масштабе ситуация может оказаться во много раз хуже. Так что данные о «всего лишь» 1 % погибающих не должны нас успокаивать. Распространение эпидемии в самом деле требовало принятия серьезных мер. Только был ли тотальный карантин единственно возможным ответом?