Легитимные власти оказались не готовы к ответственности «чрезвычайного положения» и фактически делегировали свои полномочия экспертам от санитарного контроля и здравоохранения, опираясь во всех своих решениях на их предложения и прогнозы. Эксперты сосредоточили в своих руках практически всю полноту чрезвычайных полномочий, поставив под вопрос суверенность государственной власти как таковую.

Пандемия COVID-19 – это чрезвычайное положение с любой точки зрения. Почти все государства, столкнувшиеся с пандемией, ввели в действие, в той или иной форме, особые правовые режимы. В России такой режим введен не был, поскольку российское понятие «чрезвычайного положения» не совпадает с аналогами в законодательстве большинства стран Европы. Национальное законодательство стран Евросоюза (Германия, Испания, Италия, Португалия, Франция и другие) предполагает несколько градаций особого правового режима – от «чрезвычайного положения» до «осадного положения» и «военного положения», в других странах единственно возможный режим «чрезвычайного положения» не предполагает жестких мер, аналогичных российским.

Поэтому, несмотря на то, что большинство стран объявили о введении тех или иных форм «чрезвычайного положения», это была всего лишь промежуточная стадия особого правового режима, дающая исполнительной власти больше возможностей для бюджетных трат и законодательного администрирования, но не влекущая за собой «карт-бланш» военным и полиции на масштабное ограничение конституционных прав граждан. При этом власти и средства массовой информации сделали все, чтобы максимально распространить страх среди населения, постоянно напоминая о серьезности ситуации. Люди в абсолютном своем большинстве, по замыслу властей, должны были сами ограничить себя, сократив необходимость репрессивного вмешательства государств до минимума.

Джорджо Агамбен пишет об этом: COVID-19 – хороший повод, в котором «проявляется тенденция к использованию чрезвычайного положения в качестве нормальной парадигмы для власти»[160], в свою очередь люди постепенно привыкают жить в состоянии перманентного чрезвычайного положения, утрачивая не только свои самые важные социальные и политические свойства, но и эмоциональные и человеческие, отказываясь от всех своих прав и свобод ради эфемерной «безопасности».

В то же время ситуация с пандемией коронавируса продемонстрировала неготовность и отсутствие гибкости правовых режимов многих стран по управлению экстраординарными полномочиями в кризисной ситуации. А государственные власти большинства стран, «суверены», для которых, в теории, режим чрезвычайного положения является высшей точкой интенсивности дозволенного господства, оказались не готовы справиться с обрушившимся на них счастьем. Более того, они в некотором роде поставили под сомнение свое право называться «суверенами», если понимать это право в соответствии с максимой Карла Шмитта в «Понятии политического»: «Суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении». Фактически суверенитет был передан «неизбранным властям»: «экспертному сообществу», «санитарным врачам» и так далее.

Политики подчеркнуто выступали не от себя, не от имени своих партий и избирателей, не от имени государства, а как проводники внешнего по отношению к ним и подчиняющего их знания:

Голландия. Премьер-министр Марк Рютте:

Давайте опираться на знания и опыт. На таких экспертов, как Яап ван Диссел и его коллеги в Национальном институте общественного здравоохранения и окружающей среды. На вирусологов, реаниматологов и других специалистов. С самого начала их совет был руководящим принципом для выбора тех мер, которые мы проводили в Нидерландах.

Германия. Канцлер Ангела Меркель:

Что касается эпидемии: все, что я говорю вам, основывается на результатах непрерывных консультаций правительства Германии с экспертами Института им. Роберта Коха и другими учеными и вирусологами.

Республика Ирландия. Премьер-министр Лео Варадкар:

На протяжении всего этого периода правительство действовало по рекомендации Национальной группы по чрезвычайным ситуациям в области общественного здравоохранения – экспертной группы врачей, вирусологов и ученых в области общественного здравоохранения.

По крайней мере, на несколько месяцев власть по всему миру перестала быть «политической», перестала руководствоваться политическими принципами и пользоваться политическим языком.

Именно от выводов и предложений «санитарных властей» зависело введение ограничительных мер, которые затрагивали огромные массы людей, самым прямым образом влияли на состояние экономики и общественной жизни. Привычная рационально-правовая легитимность не позволяет решать задачи в чрезвычайной ситуации пандемии, поэтому ее почти всюду заменила легитимность «технократическая». Власти стран, страдающих от пандемии, перешли на рельсы evidence based policymaking[161] (по аналогии с evidence based medicine).

То есть в буквальном смысле политики теперь должны делать то, что считается правильным с точки зрения собранных экспертами «доказательств». Звучат предложения, что на следующем этапе – учитывая всю сложность момента и «масштаб вызовов современного мира» – должны быть созданы механизмы, которые защитили бы policymaking от влияния общества (ведь оно зачастую выступает резко против предложений экспертов, «не обладая достаточными знаниями») и сделали бы деятельность «экспертов» по трансформации социальной реальности полностью независимой от общества.

Речь идет не о каком-то абстрактном сообществе профессионалов, знающих, как помочь обществу победить коронавирус, не об академии и университетах как вместилище науки вообще, а о вполне конкретных организациях и людях, которым власти предоставили возможность побыть «сувереном момента»: Институт Роберта Коха (Германия) и Имперский колледж Лондона (Великобритания), Энтони Фаучи (американский ученый-медик, иммунолог и инфекционист), Андерс Тегнелл (главный эпидемиолог Швеции), Анна Попова (Роспотребнадзор), Граса Фрейташ (глава португальской Генеральной дирекции по здравоохранению). Что объединяет этих людей и эти организации? Делегированная им власть над жизнью народов во всей ее полноте: и как управление комплексом социально-политических взаимодействий, и в абсолютно утилитарном бытовом смысле.

Они сосредоточили в своих руках такое количество власти, которое не снилось ни одному авторитарному правителю, – они диктовали, как и при каких условиях открывать работу предприятий, летать самолетам или нет, как пользоваться общественным транспортом, в какое время могут гулять жители тех или иных домов, проводить ли выборы, и если да, то по каким правилам, что можно и что нельзя подавать в ресторанах, и так далее до бесконечности.

Но справились ли они? Можно ли говорить, что evidence-based policymaking доказал свою эффективность?