Питер Сингер, Джейн Гудолл и другие известные ученые и представители движения за освобождение животных высказались[142] на тему того, что современная пандемия коронавируса – это результат безответственного отношения к животным. Вирус подчеркнул давнюю проблему: в современном мире вся индустрия (мясная промышленность, звероводство, развлечения, разведение породистых кошек и собак) вокруг животного и существующая благодаря его телу выстроена на насилии, которое является не только этической проблемой, но и проблемой баланса экосистемы и возможности человеческого выживания.

Мы точно не знаем происхождения вируса. Не существует и, вероятно, не будет простой и полной истории того, как он возник. Однако можно проследить устойчивую связь между жестоким обращением, интенсификацией сельского хозяйства и вспышками зоонозных заболеваний. Ян Дуткевич, исследователь мясной промышленности и альтернатив ее развития в Америке, таких как вегетарианство и искусственное лабораторное мясо, недавно дал комментарий на тему Animal Liberation After COVID-19[143], в котором объяснил, что свойственная капитализму трактовка животного как машины, которая сконструирована человеком, чтобы как можно эффективнее производить мясо, несет в себе опасность, поскольку обезличивает не только животные страдания, но также ставит под угрозу здоровье людей. В ответ на насилие человечество получает новые вспышки различных инфекций, которые передаются от диких животных, соприкасающихся с сельскохозяйственными, а последние, в свою очередь, оказываются у нас на обеденном столе.

Сегодня свиньи, коровы, куры и другие существа выращиваются на огромных фермах, которые воплощают собой применение индустриальной капиталистической логики[144]. Она основана на производстве монокультур – засеивании полей соей, кукурузой, пшеницей – и изготовлении из этих растений эффективных формул, по которым затем вскармливаются монокультуры животных[145]. В книге Porkopolis: American Animality, Standardized Life, and the Factory Farm Алекс Бланшетт подробно описывает все этапы производства свинины, начиная с зародышевой стадии поросенка до повседневной культуры поселков и городов, зависящих от мясной промышленности. Здесь на одной чаше весов оказывается генный дизайн млекопитающих, на другой – загрязнение почвы фекалиями/отходами от производства и узкая специализация людей, которые, понимая всю неправильность условий работы с животными и своего положения, вынуждены повторять, что, если фермы закроют, их жизнь тоже закончится. По всему миру целью генного моделирования сельскохозяйственных животных является увеличение доли «мясных зон» в их организме. Ради этого могут убираться гены, отвечающие за выносливость и противостояние болезням, а также применяться большое количество антибиотиков, которые способствуют увеличению массы животного, с одной стороны, а с другой – защищают его от элементарных инфекций в отсутствие собственного иммунитета[146]. В этой связи отправка на бойню осуществляется в определенный момент развития организма, иначе мы рискуем получить животное-переростка, которое не подойдет для целей индустрии.

По словам географа Тони Вейса, такой тип интенсифицированного производства растений и животных имеет глобальное распространение и часто требует расширения полей на дикие территории. В этом случае санитарная граница между диким и «одомашненным» нарушается – и сельскохозяйственные животные с ослабленным иммунитетом легко заражаются болезнями от диких видов[147]. Случаи заражения коронавирусом в Китае (например, доказанный кейс атипичной пневмонии) Дуткевич связывает с попыткой местных фермеров, которые не способны конкурировать с мясными монополистами, удержаться на рынке. Для этого первые прибегают к торговле экзотическими животными, последствия употребления в пищу которых всегда неопределенны. Еще одна существенная проблема – очень тесное содержание животных на фермах. Это провоцирует эндемические заболевания: в загонах курсирует множество вирусов, они не обязательно зоонозные, но подобное в целом свидетельствует, что мы массово употребляем в пищу больных животных.

За всю человеческую историю люди не потребляли так много продуктов животного происхождения, как сейчас. Мы найдем эти продукты не только на своем обеденном столе, но и там, где совсем не ожидаем их встретить: в асфальте, косметике, чернилах. Тело фермерской свиньи окажется в более чем тысяче произведенных товарах[148]. На рынке биогенетического капитализма происходит капитализация практически всего тела животного, которое фактически растворяется в нем: чем большее число частей свиньи мы можем выделить, тем больше прибавочная стоимость. Тело животного повсюду, мы живем внутри него, как в огромном левиафане. И, вероятнее всего, это тело – больное и измученное, с врожденной или приобретенной инвалидностью: «У выращенных на фермах свиноматок, которые подвергаются многократным беременностям и постоянным родам, слабые кости и мышцы, а также часты случаи инфекций мочевыводящих путей. Неестественное покрытие настила и нехватка движения вызывают ожирение и калечащие болезни ног, которые также приводят к артриту. Эти проблемы усугубляются тем, что в погоне за высокой прибылью свиноводы разводят и кормят животных так, чтобы они росли как можно быстрее. (Трансгенные животные – сельскохозяйственные животные со встроенными генами других видов – растут даже быстрее.) Обладая едва достаточным пространством, чтобы встать или лечь, не говоря уже о подстилке, многие свиноматки имеют хронические язвы на плечах и коленях. Заболевания органов дыхания тоже повсеместны: 70 % свиней, выращенных на ферме, страдают пневмонией. Несмотря на эти общие проблемы, в течение календарного года каждая четвертая коммерческая свиноферма никогда не вызывает ветеринара»[149].

Мясная индустрия производит тела с инвалидностью – тезис, к которому можно относиться с разной степенью ехидности, однако все больше медицинских и экологических факторов говорят в его пользу, включая причины и модели распространения зооантропонозных инфекций, на которые ссылаются приведенные исследователи. Санора Тэйлор, художница и автор книги Beast of Burden: Animal and Disability Liberation, считает, что в современном мире все тела – вне зависимости от видовой принадлежности – подвержены эйблизму[150]. Эйблизм пестует ценности и институции, которые поддерживают и закрепляют страдания животных. Различные отрасли животноводства (от ферм до исследовательских лабораторий) основываются на повсеместной вере в то, что в использовании животных нет ничего жестокого, потому что они не обладают определенными характеристиками, которые сделали бы их использование чем-то аморальным и неправильным: «Индустрия также опирается на своеобразное понимание природы и натуральности, чтобы оправдать свои действия (например, пропагандируя идею, что это просто натуральный ход вещей – использовать животных для прибыли). Но даже сама идея природы и натуральности в человеческой культуре связана с эйблизмом, потому что конструкции, которыми мы оперируем, зачастую относятся к таким вещам, как здоровье, нормальность и степень зависимости от эволюционных процессов»[151].

Эйблизм сопутствует спесишизму, который, в отличие от расизма, проявляется на институциональном уровне[152], он закреплен в том, как устроена сельскохозяйственная и лабораторная индустрия, а также проникает в публичную сферу, вызывая пренебрежение не только к животным, но и к тем, кто по разным причинам не вписывается в нормативность. Тэйлор ставит под вопрос существование грани между инвалидностью животных на фермах и формами инвалидности людей. Общая телесная уязвимость, которая не обязательно связана с воплощенными физическими страданиями, оказывается для нее точкой сближения животного и человека, а также принятия животного в человеке, выступает источником новой этики, укорененной в идее «способности быть недееспособными».

У нас есть собаки-поводыри, почему люди не могут быть помощниками для других животных? Человек в своей онтологической негативности и протетичности изначально открыт другому. Этика представляет собой эту изначальную открытость-к, ответственность-перед инаковостью: «исходя из заявления Хайдеггера о бытии человека как экзистенции (ek-sists), мы можем позволить себе пойти дальше и предположить, что изначальная техничность (originary technicity) представляет собой также этическое условие человеческого бытия»[153]. Карен Барад пишет, что «быть дееспособным в известной степени означает состоять в протезном отношении с тем, у кого „инвалидность“»[154]. В этом смысле только эйблизм одаривает нас роскошью принимать здоровое тело как данность[155] и подвергать жестокому исключению множественную животность, по-разному выпадающую из образа «нормального» воплощения. Техника обретает субъективность, когда дает сбой. Как сейчас, в условиях глобального иммунного сбоя, поломка заставляет пересмотреть базовые механизмы человеческого существования.

Вирус показывает, что границы организма условны и здоровье – не естественное состояние бытия, но особая форма иммунного ответа: «Иммунные системы нельзя назвать незначительной частью природокультур; они устанавливают, где и с кем организмы, включая людей, могут жить. История гриппа немыслима без концепции коэволюции людей, свиней, дичи и вирусов»[156]. Человеческий геном содержит значительную часть молекулярной записи патогенов различных видов-компаньонов: все истории удачного и неудачного соприкосновения с ними имеют прямое отношение к тому, кем мы являемся сегодня и какой мир наследуем в будущем. Другой, его наличие – необходимое условие существования нас как в биологическом, так и в этическом аспекте.

Сетевая теория иммунитета[157] Нильса Джерна может быть интерпретирована в том ключе, что любой иммунитет – организменный или общественный, то есть биополитический в своем иммунологическом развороте – использует для регулирования только себя. Не существует ни одного антитела, которого бы иммунная система когда-либо не встречала[158]. Иммунитет никогда не пребывает в покое, в ожидании внешнего врага, но всегда находится в состоянии динамического внутреннего ответа. С иммунной точки зрения другой – это и есть я, иначе – особые протетичные отношения, где тело – это экосистема, политика, открытая к внешнему, сформированная в итоге иммунологической толерантности. Целенаправленного молчаливого принятия другого или ошибки, которая иногда дает шанс на совместный иммунитет.