Что, если убежища нет? Нет дачи или возможности отправиться за город на время пандемии. Множество животных и людей остались один на один в квартире, в условиях жестких ограничений, страхов, насилия и общих проблем. Когда потребность в безопасности и покое превратилась в постоянную тревогу, и мы уже не можем укрыться за позицией просвещенного постороннего, который знает лучше[122]. Обострился вопрос заботы и межвидового компаньонства, в привычных реалиях скрытый внутри повседневных связей.
В начале апреля в одном из спальных районов Москвы появились объявления такого содержания: «Ученые Уханьского института вирусологии и Хуачжунского сельскохозяйственного университета подтвердили, что уханьские кошки заразились коронавирусом. Данные наблюдений опубликованы на сайте bioRxiv[123]. В исследовании отмечено, что массовое заражение кошек произошло во время вспышки коронавируса в Ухане. Ученые взяли образцы крови у 102 кошек после вспышки коронавируса и 39 – до вспышки. До начала эпидемии кошки не были заражены, а после у 15 из 102 кошек подтвердился коронавирус. Эксперты полагают, что данные исследования можно экстраполировать на остальные очаги инфекции. НЕ ПРИКАРМЛИВАЙТЕ ЗДЕСЬ ЭТИХ БЕЗДОМНЫХ ЖИВОТНЫХ!!! В противном случае вынужден буду принять более серьезные меры по их санации!»
Источник этих объявлений – анонимный. Повесил ли их кто-то из домоуправления, жильцов или ненавистников животных – сказать сложно. Но документ настораживает своей угрозой, открыто направленной на бездомных и приученных к свободному выгулу животных. За псевдонаучной биополитической риторикой скрывается квинтэссенция спесишизма и жестких некрополитических мер, когда телу человеческого общества грозит насильственная санация (что бы она здесь ни подразумевала), принудительная зачистка от заведомо больных частей. Животное совпадает с болезнью, биологической ненормативностью, которая должна быть взята под контроль. Любые нормирующие санэпидемиологические меры, формы социального контроля и нормальности запускают процессы дискриминации – обесценивания различных социальных групп (буду настаивать, что домашние и сельскохозяйственные животные должны относиться к таким группам), – на основании приписываемого им инфантилизма и бессознательности, опирающихся на биологические показатели – будь то видовые, в случае с другими существами, или ментальные и телесные, как в случае с людьми с инвалидностью.
На данный момент нет выявленных случаев заражения человека SARS-CoV-2 от домашних животных[124]. Отмечается, что во время эпидемии животное-компаньон может стать, скорее, механическим переносчиком вируса от другого заболевшего человека, но это маловероятно[125]. Также нет наличествующих подтверждений того, что коронавирус нового типа имеет зооантропонозный характер, то есть способен стабильно преодолевать межвидовой барьер и перемещаться с людей на животных, и наоборот[126]. В массовом сознании произошло смешение: COVID-19 сплелся с другими инфекциями различного происхождения.
Возможно, агрессивная реакция по отношению к нечеловеческим другим спровоцирована памятью о прошлых эпидемиях – птичий и свиной грипп[127], коровье бешенство, Эбола, атипичная пневмония[128], – приводивших к массовым смертям животных и людей. Подобный страх рождает еще большее разделение и панику – под угрозу поставлено само «домашнее» в «домашнем животном». Нет ничего страшнее мысли, что «домашнее» способно распространять смертельный вирус, превращаясь в угрозу дикого. То, что мы привыкли считать своим, полностью апроприированным, контролируемым и безопасным, рискует оказаться источником смерти: домашнее и знакомое (heimlich) вдруг трансформируется в чужое и опасное (unheimlich).
При этом мы не замечаем, сколько в нас, в нашей крови, мозге и теле – другого, которое принимает активное участие в построении того, что мы привыкли считать сугубо человеческой субъективностью. Человек – тростник, и его существование зиждется на благодарности к сложным и хрупким связям с многочисленными нечеловеческими другими, которые позволяют ему быть. Исследования всех известных человеческих патогенов (то есть бактерий, грибков и трансмиссивных губкообразных энцефалопатий, а также вирусов) показывают, что 58 % из них являются зоонозными по происхождению, из которых 73 % считаются повторно возникающими инфекциями[129]. Патогены, которые мы носим внутри и на коже, – результат совместной эволюции и встреч с другими существами, в условиях глобального сельского хозяйства – встреч рискованных. В самой своей структуре устройство фермы и капиталистического рынка направлено на нарушение санитарного барьера между диким и одомашненным. Рынок животных[130], мясная промышленность и производимое этими структурами насилие имеет сильнейший эпидемиологический эффект на все сферы современного общества. На этом я остановлюсь подробнее в следующей части, а сейчас предлагаю рассмотреть аспект повседневности «непромышленого» насилия, жестокого обращения, которому подвергаются животные, населяя наши дома.
О всплеске домашнего насилия во время карантина заявляли представители разных организаций – от ООН[131] до локальных кризисных центров. В контексте угрожающих объявлений по принятию «более серьезных мер по санации» кошек меня не покидает мысль о возможном параллельном всплеске насилия в отношении домашних питомцев – уличных или находящихся в семье. В российской практике мне неизвестны исследования, посвященные связи домашнего насилия и человеческой агрессии, направленной на видов-компаньонов. Заграничная практика признает малочисленность подобных работ, но все же некоторые социологи и ветеринары предпринимали такие попытки. В основном они базируются на феминистской теории и опыте анализа домашнего насилия над женщинами, детьми, представителями ЛГБТ-сообществ. Авторы книги Companion Animals and Domestic Violence Ник Тейлор и Хизер Фрейзер отмечают, что «домашнее насилие, направленное на животных-компаньонов, обычно проявляется в то же самое время, что и домашнее насилие, направленное на другого человека; это делает его важным индикатором домашнего насилия между людьми. Если мы принимаем идею, что у животных есть право проживать свои жизни без насилия и жестокости, то признание домашнего насилия, причиняемого животным, должно не только приводить к (1) предотвращению насилия между людьми или (2) помощи при реабилитации пострадавших людей. Необходимо признать потенциальный террор домашнего насилия для обоих – животного и человека»[132].
Домашнее насилие, которому подвергаются различные люди, нередко свидетельствует о существовании скрытой или явной психофизической агрессии в отношении их питомцев. В основном речь о кошках и собаках, которых истязают для запугивания или демонстрации превосходства над человеческой жертвой домашнего насилия. Нередко абьюзер, если жертве удается сбежать в убежище, убивает домашних животных. Многие жертвы домашнего насилия свидетельствуют, что в первую очередь их заботила мысль о том, как спасти своих детей и животных-компаньонов, которым также грозила опасность[133].
Исследователи данной проблемы – Уильямс[134], Кэтрин Типлэди[135], Грюгэн, Дэмиен В.Риггс – отмечают, что насилие в отношении животного можно в основном разделить на 1) связанное с вопросами благополучия (условия содержания), 2) психическое (эмоциональное угнетение) и 3) физическое. Самым распространенным и бессознательным насилием в отношении животных является первое – которое ущемляет их базовые потребности. Оно встречается повсеместно – от зоопарков, цирков, приютов до человеческих квартир – и во время пандемии стало особенно заметным. Директор Ассоциации «Благополучие животных» Мария Лежнева поделилась со мной информацией, что местные власти почти на два месяца закрыли доступ волонтеров в московские и подмосковные приюты. Это означает приостановку кормовых поставок, ухудшение ветеринарного и повседневного ухода – то есть голод, потерю социальных навыков и ухудшение здоровья для тысяч кошек и собак[136].
В то же время различные представители движений за освобождение и благополучие животных[137] отмечают, что с момента начала пандемии наблюдается повышение числа пристроенных животных – во время коронавируса люди стали чаще брать собак и кошек из приюта. Мария Лежнева и Ольга Грачева, волонтер движения за освобождение животных и производитель колясок для животных с инвалидностью из Новосибирска, отмечают связь подобной тенденции с человеческим одиночеством и тем, что у многих появилось больше свободного времени для домашних питомцев. Животные являются для людей большой эмоциональной поддержкой, своего рода терапией, а также весомым поводом выходить несколько раз в день из замкнутого пространства, особенно в условиях жесткого карантина. Однако, по мнению Марии, за этой положительной тенденцией кроются подводные камни. После отмены карантина животные могут подвергнуться домашнему насилию, плохому уходу; снова оказаться на улице или в приюте, когда их хозяева вернутся к привычным делам. Люди находят повод избавиться от ненужного компаньонства, и коронавирус или отмена самоизоляции могут быть просто одним из предлогов.
«Все любят истории о происхождении собак»[138], – пишет Харауэй в Companion Species Manifesto. Истории о преданности, подчинении, совместных достижениях, миграциях, колонизациях и величии человека и волка, впоследствии одомашненного и превращенного в собаку. Эти истории хорошо продаются и сегодня. Собака – телесное воплощение одной из первых человеческих технологий, инструмент для создания цивилизации. Угадывается ли этот старый мир в доживающих свой век современных породах домашних собак, деревенских дворняжках или съеженных мусорщиках, обитающих в городе или на свалках? «Представителям глубокой экологии нравится верить в эти истории, с тем чтобы ненавидеть их во имя Дикости, существовавшей до Падения в культуру; точно так же как гуманисты верят в эти истории, с тем чтобы отражать биологические посягательства на культуру»[139]. Нет ничего поучительнее, чем реальные, в основном некрасивые и жестокие истории о нас и наших значимых других – видах-компаньонах, находящихся среди тех же социально-экономических дилемм, что и их люди. Они говорят нам о совместном бремени болезни, страдании и уязвимости, а также разделяемой «невозможной возможности» немощи[140]. «Способность страдать не может считаться силой / функцией / активным состоянием», оно «„бесчеловечно“ относится к человеку, меняет его онтологический статус – ведь именно смертность, как самый радикальный способ мышления конечности, мы разделяем с животными»[141]. Истории агрессии, насилия и угнетения говорят нам о совместности страданий животных и людей в условиях пандемий глобального капитализма.