«Природа исцеляется» – несколько месяцев эта фраза была популярна в разных медиа. Город достался уличным и случайным диким животным, которые в отсутствие людей стали более заметны в его ландшафте. Вернулись лебеди, косули, лоси, бобры, в то время как человек устремился в лес, на природу. Реальные истории смешались с ложными и легко принимались на веру. В целом создалось ощущение, что дикая природа, если мы немного сбавим темпы своей жизни, быстро восстановит биоразнообразие экосистем.
National Geographic связывает рост фейковых новостей о диких животных в городской среде с элементарной потребностью в положительных эмоциях: «Когда мы испытываем стресс, кадры беззаботных животных – словно бальзам на душу»[109]. Удовольствие, которое приносит нам созерцание образов фантастических существ на экране, вполне может отсылать к чувству удовлетворения от вида экзотических животных в таксидермическом театре[110]: когда в XVIII веке львы или антилопы оказывались в удивительном для себя положении – вписанными в цивилизацию в форме чучел. В обоих случаях дикие животные выступают информационно-развлекательными объектами удовольствия. Погружаясь с верой в такие истории, человек словно снова жаждет испытать «базовый, единственный и несравнимый опыт неловкости»[111] от подлинной наготы, утраченной после грехопадения. В земном мире только «настойчивый взгляд животного – благосклонный или безжалостный, удивленный или признательный»[112], – взгляд, который способен «увидеть» человека насквозь, нагим и очищенным от цивилизационных наслоений, – может вернуть это утраченное чувство связи с животным миром; раем, который, вероятно, точнее будет описать гармонией экосистем.
Надо сказать, что это желание, эстетика которого превращает возвышенное в объект потребления, – довольно рискованное, поскольку сублимирует реальные проблемы в миф о времени их отсутствия. Существование природы продолжает рассматриваться нами в патриархальной парадигме, где дикость нужно контролировать или защищать от чрезмерного влияния людей. С одной стороны, мы потребляем в удобной форме безопасные фантастические образы дикости, никогда не имея доступ к их сути. С другой – дуализм такого рода мышления рождает миф о потерянной невинности/натуральности человека и о природе как рае, который был им утрачен. В этом случае мы романтизируем дикость и вписываем наши отношения с ней в рамку сентиментальности или восхищения выдуманной чистотой, справедливостью натуральных законов. Природа всегда существует где-то там, в отдалении от порочного, технологически опосредованного мира людей. Она живет в оппозиции к повседневной жизни и в современных условиях выступает для многих убежищем – дачей или деревней, куда мы отправились спасаться от пандемии, – пасторальной идиллией, где нет скопления людей, где можно ходить без масок и перчаток дальше чем на 100 метров от дома, где вышки 5G вас не достанут. Как пишет английский энвайронменталист Скотт Хесс:
Хотя человеческие представления о природе и служат для нас убежищем, они слишком часто уводят нас от реального положения, потакая модели воображаемого романтического эскапизма и автономного индивидуализма, которая во многих отношениях фактически поддерживает современный потребительский уклад, несмотря на то что она якобы ему противопоставляется… Наша экологическая сознательность и приоритеты искажаются так, что мы становимся слепы к разрушительному воздействию собственной повседневной жизни на окружающую среду, лишаясь возможности поиска реалистичных альтернатив[113].
Экокритики Лоуренс Бьюэлл, Джонатан Бэйт, Грэг Гаррард, Ричард Керридж еще в конце 1990-х отказались от деления природы и культуры в пользу окружающей среды[114]. Среда у всех своя, локальная, и мы в нее материально-дискурсивно вписаны. В конце концов, далеко не все животные обитают в классической «природе», кто-то выстраивает симбиогенетические отношения в городских условиях, а для кого-то, как онкомышей, натуральными являются стены научной лаборатории. Как утверждает Донна Харауэй в книге When Species Meet, животные не пришли из рая, не остались там и не живут в нем до сих пор. Они всегда населяли вместе с нами одну планету. И мы, и они делим одну судьбу, встречаем общие проблемы и вместе боремся с ними[115]. Человеческие и не-человеческие телесности состоят из различий и множеств, которые сегодня и всегда были неизбежно опосредованы медиально и технологически, взаимозависимы и взаимообусловлены. Все мы являемся частью природы, но несколько в ином смысле. Мы, скорее, часть континуума природокультур.
Однако вера в то, что «природа возродится», стоит нам немного уменьшить свое чрезмерное вмешательство, подчеркивает, что мы мыслим себя исключительно вне других существ, не как часть общей структуры, но скорее как внешняя гуманистическая сила – пятый природный элемент. Католический священник Антонио Стоппани одним из первых описал человека как мощную геологическую силу в The Anthropozoic Era (1873): «Создание человека ввело новый элемент в природу, силу, совершенно неизвестную ранним периодам. […] все же сколько геологических явлений мы можем исследовать не в земных агентах, атмосфере, водах и животных, но в интеллекте человека, в его навязчивой и мощной воле?»[116] Стоппани возлагал большие надежды на то, что люди, обладая высоким духовным развитием, способны стать настоящими пасторами Земли и рационально расходовать ее ресурсы. Однако современная экологическая повестка зачастую подается через негативность по отношению к человеку: на него возлагается вина за все земные страдания, обвинение делает из него жертву собственных желаний. Оба этих подхода – теологический/гуманистический и радикально-активистский – упускают человека как вид и не работают на его подключение к общим земным проблемам, исключая людей из окружающей среды сначала как трансцендентную волю и интеллектуальную силу, а затем как вредоносных антропоцентричных существ, от которых нет никакой пользы.
Проблема состоит в том, что пока у нас нет верной политики природы[117], политики ее ресурсов и, соответственно, языка, который бы помог выстроить их программы. Современная пандемия выявляет инфантилизм человека по отношению к экологическим проблемам, усугубляя деление на экологическое и политическое: когда вопросы окружающей среды отдаются на откуп природе, а политика по-прежнему с трудом впускает в себя другого.
В то же время упускается из виду, что в самой экологии нет ничего «природного» – и сам тезис «экология без природы»[118] должен не развенчивать природу в духе «нам больше она не нужна, потому что все ей является, или, наоборот, все является культурой», но указывать на конкретность и жизненную важность многоуровневых связей между теми, кто населял или продолжает населять дискурсивные домены как природы, так и культуры. Ведь это деление все равно пока еще остается в публичном и политическом поле.
Если внимательно всмотреться в этимологию слова «экология», мы и так не найдем там указания на природу – но увидим связь с ойкосом, или домом, обиталищем, местом обитания. Экология говорит нам о том, как вместе жить, указывает на постоянный поиск ответа на этот вопрос путем проб и ошибок. Проблемы, которые она перед нами ставит, не вписываются в существующий политический канон, хотя при этом несут в себе политическую силу: «Экология – это не партия и даже не занятие, это призыв изменить направление: „К Земному!“»[119]. Тот факт, что конец карантина в России совпал с экологической катастрофой в Норильске[120], говорит нам о том же и указывает на земное как на сильнейший политический актор, который «при всей своей опоре на идеи земли и почвы, одновременно является мировым в том смысле, что не замыкается ни в каких границах, выходит за рамки любой конкретной идентичности»[121]. Точно так же, как дизельное топливо разливается в реках Амбарной и Далдыкан, перемещаясь в озеро Пясино, из которого вытекает река Пясина, впадающая в Карское море, локальное и глобальное, их непрестанное масштабирование, составляют необходимое свойство любой экологической политики, в которой проблемы промышленности и окружающей среды составляют комплекс.
Несет ли с собой эта катастрофа отрезвление? Природа не исцеляется сама по себе: вся стратегическая промышленность имеет прямую связь с окружающей средой, а экономика не может быть противопоставлена экологии – они существуют в прямой зависимости друг от друга. Это радикальный земной призыв, который должен получить ответ.