В контексте обсуждения борьбы с пандемией часто возникает тема своевременности тех или иных действий. Но сами эти действия по борьбе с вирусом не укладываются в единое поле, они подчас противоречат друг другу и даже демонстративно предъявляют разные логики для обоснования своей целесообразности. Все это обостряет чувство рассинхронизации, нарушения условного единства временного порядка, в котором существует глобальное человечество. Время не просто замедляется или ускоряется, контроль над ним становится едва ли не основным содержанием управления в условиях пандемии.

Вирус невидим невооруженным глазом. Зрительные образы борьбы с пандемией сцепляются друг с другом через вычитание: построение целостной картины успешной борьбы достигается только путем устранения из картинки участников общества пустых улиц, обеспечивающих сцепление цифровых сервисов с клиентами. Математические модели тоже действуют в особом пространстве, устроенном через поддержание максимальной согласованности между рядами данных и способами их анализа. Устранение «выбросов», приведение к средним значениям обеспечивает иллюзию успешного продвижения в борьбе с болезнью в краткосрочной перспективе. Поскольку в реальном физическом пространстве полная согласованность в силу специфической сопротивляемости повседневного порядка недостижима, происходит смещение в сторону контроля времени: «упреждение» становится способом перевести проблему в другую плоскость[83].

Борьба во все меньшей степени ведется с действительностью болезни, то есть самим патогеном. Основным предметом управленческого воздействия становится возможность заразиться и заразить. Поскольку носителем вируса может быть каждый, каждому и каждой надлежит замкнуться в личном настоящем на неопределенное время, которое контрастирует с обобщенным прошлым (данные о развитии пандемии) и обобщенным будущим (перспективы разработки вакцины, возможность второй и третьей волны заражения и так далее). Главной политической задачей (и приобретением) эпохи пандемии становится выигрыш времени, достигаемый по отношению к прошлому и будущему, но никогда – к настоящему. У человечества сейчас может быть общее прошлое и общее будущее, но нет общего настоящего. Настоящее рассыпано на отдельные фрагменты, индивидуализировано, разбросано по местам (не)добровольной изоляции. Опыт проживания настоящего в этих местах так сильно различается, что почти ничего не оставляет в общем пользовании. Более того, у тех, кто особенно уязвим, это безразмерное настоящее и есть единственное время их жизни.

Сегодня мы все имеем возможность почувствовать, что значит, когда у тебя отнимается возможность полноценно распоряжаться всем временем своей жизни, когда ты навечно заперт в настоящем. Человечество пытается в спешном порядке эвакуироваться из настоящего, чтобы перекинуть мост от прошлого к будущему. Бегство человечества из настоящего оставляет все поле боя, все физическое и социальное пространство вирусу, в расчете на победу над ним в «другой части», во времени, in the long run. Время/власть, рождающаяся в условиях пандемии, основана на попытке встык соединить историю (прошлого) и футурологию (будущего) в масштабе человечества.

Сосредоточение внимания на ускорении/замедлении распространения болезни усиливает впечатление виртуальности административных действий: они совершаются из перспективы вне настоящего, они не стоят близко к тем потерям, которые испытывают миллионы людей по всему миру в результате пандемии. Движение управленческого взгляда, производящего и рассматривающего учет заболеваемости, постоянно распределено между различными точками, сценами, частями картины и глобального ландшафта пандемии, перемещаясь путем своего рода скачков, «прокалывающих» плотность локальных контекстов. Иначе говоря, этот взгляд не падает в настоящее время, он никогда не теперь, но где-то тут.

Мы, люди, вдыхаем свое окружение[84]. Нам по-разному дышится в разной среде. Мы также обладаем способностью слышать и изменение звукового фона, модуляции и насыщенность тонов возбуждают нашу чувствительность. Мы, кроме того, часто соприкасаемся телесно, поддерживая друг друга, пожимая руки и обнимаясь, целуясь и занимаясь сексом. Все это в условиях пандемии затруднено или невозможно. Создание резервов на будущее происходит за счет обеднения настоящего. Человеческое сейчас определяется через неизбежность редукции. Чувственных соотношений сейчас нет или их поле драматически сужено. Именно здесь проходит грань между человеческим и нечеловеческим временем.

Ситуация пандемии показывает, что отношение между миром и человечеством устроено асимметрично. Привычные способы нашего, человеческого, связывания себя со средой – дыхание, телесное соприкосновение, прямой физический контакт с материальными предметами – стали источниками угрозы для нас же. Чтобы справиться с угрозой, человечество подвергается различным рассечениям, идущим прямо по живой ткани социальных связей. Постоянно уточняя сведения в отношении путей распространения вируса, мы, люди, оказываемся в ситуации, когда наше человеческое существование в существенной мере описывается путем отрицания. Говоря иначе, каждому из нас предлагается как бы заранее принять сторону вируса, то есть предположить, что я, мои близкие, друзья, коллеги, знакомые – все мы являемся носителями болезни.

Что означает быть носителем патогена? Означает ли это просто подвергнуться определенной форме статистической объективации в качестве пациента, потенциальной жертвы, уязвимой группы населения? Или же, постоянно возобновляя и поддерживая упреждающую проницательность в отношении возможной опасности меня для окружающих и опасности окружающих для меня, я становлюсь чем-то вроде виртуальной, то есть озабоченной только собственной реальностью, части вируса. При этом сама эта реальность в чем-то уже ограничена, и ясность моего сознания, нуждающегося в том, чтобы вдыхать, чувствовать других людей, чтобы жить полноценной физической жизнью, страдает[85]. Не выходит ли так, что вместо союза различных органических и неорганических сил имеет место капитуляция стесненного человеческого сознания?

Имеет место асимметрия между ужесточением границ свободы моего сознания и ослаблением возможности сопротивляться миру для моего тела. Дело обстоит не так, что вирус в одностороннем порядке разрушает достижения глобализации, всеобщей связности человечества (включая сюда относительную комфортность и быстроту перемещений). В некотором другом регистре торжество единого мира очевидно: вирус соединяет человеческое и животное, национальное и универсальное, политическое и религиозное. Если так можно выразиться, видимая (при)остановка глобализации как сугубо человеческого предприятия высвечивает наращивание скорости мондиализации, то есть процесса развертывания и укрепления мира как такового, в котором человечество занимает гораздо более скромную роль одного из участников универсального метаболизма.

Непродуктивно определять и описывать пандемию преимущественно в русле тех ограничений, которые она накладывает на свободу перемещения и другие возможности международной экономики. (Хотя было бы интересно продумать различие международной экономики и экономики мира, как площадки разнородных обменов для множества органических и неорганических действующих сил.) Возможно, как утверждает Ирина Дуденкова[86], свободу человеческих субъектов нужно рассмотреть прежде всего с точки зрения уязвимости, с точки зрения той слабости или набора слабостей, которую именно человек привносит в мир и/или с помощью которых она определяет свое место в мире. Важно подчеркнуть, что эти слабости не компенсируются возможностями политического или гражданского участия самого по себе.

Безусловно, пандемия не означает конца гражданской самоорганизации, ни тем более предела вызовам политической власти. Что здесь открывается – так это проблема связи политического и гражданского с (санитарной) безопасностью или небезопасностью. Как может быть устроена распределенная солидарность? Сведение повседневного существования в самоизоляции к созерцанию не означает, что каждая превращается только в зрительницу. Разделение видимости/невидимости проходит через каждую. Прислушиваясь к себе самому, к своему телу, я мог обрести большую чувствительность в отношении реакций других на ситуацию (не)добровольной самоизоляции.

Именно отсюда выстраивается возможность сопротивления редукции человеческой жизни к версии пассивного зрительского опыта: на что следует смотреть извне? На что следует смотреть изнутри? Будучи выключены из привычных социальных отношений, мы как бы оказались одновременно и вовне каждого из них, и изнутри собственного к ним отношения. Что есть в нашем опыте такого, что можно было бы противопоставить вычитательной, минусующей работе системы карантинных ограничений? Можно утверждать, что самостоятельной ценностью обладает в данном случае обращение к биологической основе жизни[87]. Устройство карантинной власти претендует на то, чтобы с легкостью распространять взгляд, ограничивая или устраняя возможности других ощущений. Однако мои ощущения от меня самого остаются со мной, в неограниченном доступе – и, исследуя их, выражая их, сообщая их, я могу противопоставить что-то механической нарезке отдельных моментов вне времени, в которые превращает мою жизнь время/власть.

Когда зрение усилено и отделено от других ощущений, оно может распространяться, как бы отделяясь от заднего плана, от всего, что находится по ту сторону видимого. Визуализированный порядок административной борьбы с пандемией напоминает монтаж в кино: это не непрерывная последовательная запись движения образов, но акт их активного отбора и произвольного соединения. В ситуации, когда человечество реконструируется как целое на экране, важно увидеть за скоростью процесса его реакционную подоплеку: мгновения здесь монтируются в непрерывную ткань, как если бы между ними, на заднем плане, ничего не случилось. Время новостных лент продолжает двигаться так, как будто у нас нет никакой специфической задачи к нам самим, связанной не с ре-конструкцией, не с продолжением того, что мы делали ранее, а с конструкцией, с необходимостью заново понять и принять нас самих.

Коммуникация в социальных мессенджерах оказывается более созвучна этой неустойчивой, хрупкой ткани настоящего, нежели непрерывное течение новостных лент. Аскетичный интерфейс мессенджеров явно свидетельствует о провалах и разрывах, которыми сегодня в значительной мере организуется человеческое общение. Следование одновременно непрочной и постоянной монотонности жизни, накатывающей и отступающей как волна, делается одновременно актом и биологического, и социального порядка. Что-то просвечивает сквозь стертую и заново восстановленную монотонность. Вот ученица десятого класса отправляет подруге фотографию Дэвида Боуи. А та присылает в ответ другую. Они совершают такой обмен каждый день, с самого начала карантина, и еще ни разу не повторились, не послали друг другу одну и ту же фотографию дважды.