Вирус существует, потому что его «объявили» существующим, «признали» угрозой, «определили» меры противодействия. Последовательность объявления о вирусе и самим существованием вируса нарушает порядок причины и следствия: вирус оказывается существующим после того, как о нем объявлено; с другой стороны, плотность информационного фона заставляет предполагать таинственное существование вируса «по ту сторону» всего, что о нем известно из объявлений. Место свидетельств занимают аналитические реконструкции – число заболевших, карты распространения, расположение инфекционных больниц.
Жизнь нуждается в защите, в укрытии – тем более если она распространена неравномерно и в различной мере открыта угрозам. Таково, так сказать, гуманитарное обоснование мер эпидемиологического контроля. Хочется спросить: нуждается ли в защите смерть? Если нет, то оказывается ли она предметом контроля? Жизненное течение вырабатывает тактики невидимости, укрывается во дворах и складках местности, в квартирах и общежитиях, на дачах, в домах и бытовках. Тем самым невидимость жизни и невидимость смерти оказываются связаны. (Эй, может быть, вы там все умерли?) Нарочито видимый (и избирательный) контроль оказывается направлен не столько и не только на предотвращение болезни, сколько на предотвращение невидимости.
Давайте поточнее посчитаем наших больных! – таково вдохновляющее поле действия разного рода властей. Подсчет и классификация случаев, совмещаясь с процессом развития пандемии и отчасти замещая его для наблюдателя, служат перформативному подтверждению правильности санитарных мероприятий. Накопление информации о коронавирусах и борьба с пандемией накладываются друг на друга. Изоляция больных подкрепляет и обеспечивает возможности изоляции феномена заболевания, поддержание карантина становится естественной формой испытания средств противодействия, а диктуемое вирусом социальное дистанцирование буквально расставляет людей в должном порядке. Формы профилактики оказываются тем, что остается от общества в сухом остатке: целые страны превращаются в профилактории.
Предотвращение оказывает своего рода гравитационный эффект на человеческие связи. Раз-общение становится двойником-подкладкой общения, страхуя любое взаимодействие от того, чтобы стать случайным. Коммуникация не исключается, но должна быть сокращена и дозирована. Круг общения ограничивается узким числом проверенных, заслуживающих доверия контрагентов. Распространение эпидемии (воз)рождает сверхлокальный, замкнутый на отдельных местах мир. Сплочение проявляется через рассредоточенность. Будь солидарен – то есть обозначь свою позицию, определи свой клинический статус и сохраняй дистанцию.
Эпидемиологические меры испытывают на прочность сложившиеся социальные иерархии, акцентируя и выявляя те общности, которые по тем или иным причинам запаздывают в переключении в режим дистанцирования. Жильцы однокомнатных квартир, работники кафе и ресторанов, сиделки лежачих больных, бездомные, застрявшие в разных странах туристы, обязанные ходить на работу, пожилые люди и их семьи: они и такие, как они, рассинхронизируются с современностью, потому что чрезмерно синхронизированы друг с другом. Наряду с глобальной экономикой товаров и услуг развивается своего рода параэкономика мира, чувствительность к вирусу создает новые общности, а реагирование на пандемию становится эффективным способом восстановления суверенитета. Государство не вмешивается в то, что происходит внутри жилищ, а просто существует где-то поблизости.
Суверенитет пандемического государства проявляется не только и не столько в наказании. В санитарно-административном порядке соседствующего парагосударства – который сам по себе, может быть, и не нов – каждая позиция определяется и следует из готовности оказаться в соответствии с той операцией изолирования, которую выполняют институты власти, и предоставить этой операции все необходимое для того, чтобы действовать в личном поле наиболее эффективно, оказывать на меня наиболее полное влияние. Государство претендует на то, чтобы исподволь колонизировать сознание граждан, утвердившись в нем через идею ответственного, «граждански сознательного» поведения. Тем самым у тех, кто по различным причинам не может самоизолироваться, фактически отнимают гражданский статус, девальвируют их способы жизни.
Рекомендация «оставаться дома» не равнозначна совету прятаться от смерти. Гражданам советуют заниматься сохранением жизни не для того, чтобы оставить смерть в руках государств. Государство претендует управлять тем, что между жизнью и смертью, моментами перехода от жизни к смерти, зонами, в которых пребывают в странном оцепенении ни живые, ни мертвые. Жизнь и смерть слишком подвижны, слишком распределены и неуловимы, чтобы ими можно было надеяться управлять единообразным, стандартным способом. Другое дело – если кто-то намеревается жить, готовится умереть, собирается покончить с собой. Здесь, в зоне намерений, расчетов и предположений, оставляющих цифровые – но не только – следы, делается ближайшая ставка современного государства. Это государство предпочитает работать не с процессами и тем более не с результатами, не с поведением даже, а со структурами выбора, имеющими цифровую историю. В тот момент, когда выбор совершается, это государство просто хочет оказаться поблизости. Удобно переключать внимание на вирус, чтобы отвлечь внимание от сходства процедур распространения власти и распространения вируса.
Отношение к жизни как высшей ценности обеспечивает распространение контроля. Однако по мере распространения контроля становится заметной его селективность: заботе подлежит человеческая жизнь, жизни людей разного возраста требуют разного уровня заботы и так далее. Свойствами живого в полной мере наделяется только то, что перемещается в чрезвычайно узком диапазоне видимости. Гораздо более полному контролю, особенно в авторитарных обществах, подвергается сама структура намерений.
Комплекс мер защиты от вируса – изоляция, дистанцирование, профилактика контактов – структурно совпадает со способами выделения и подчеркивания надлежащих, правильных намерений, которые и отличают надлежащее, правильное человечество. В той мере, в какой эти намерения удается присвоить, переопределяется граница человеческого и нечеловеческого: все, что попадает в сферу административного оберегания достойных пропозиций, – человечно. Оставшееся вне круга попечения, соответственно, превращается в не-человеческое. Утверждение (не)исключительности человеческой жизни переходит и на человеческую смерть. Упрямое соблюдение декорума невидимости смерти делает многих людей похожими на тараканов, голубей или кофемолки: конец всех этих существ не транслируется онлайн, нет и возможности посетить их онлайн-погребение.
В какой сфере возникают и действуют правила (само)изоляции? Это не правила жизни, не правила сна, не правила болезни, не правила смерти. Кажется, их заботит только поддержание собственной реальности. Тогда какими средствами определять эту реальность? В поле индифферентно обобщенного невидимого мира приостановлена, «заморожена» история, текущая в расхожем представлении из прошлого в будущее[88]. История порождается в обратном направлении, из будущего: когда откроются торговые центры, когда не нужно будет носить маску, когда возобновятся международные авиаперелеты. Этим обещаниям, даваемым из перспективы «нормального» будущего (будет то, чего сейчас (временно) нет), соответствуют наставления о поведении прямо сейчас, которые тоже развиваются из видения будущего, хотя и менее определенного: тем, кто (пока) здоров, следует носить маску; тем, кто не занимается эпидемиологией профессионально, стоит воздерживаться от комментариев; тем, кто (пока) сохраняет гражданскую сознательность, не стоит выходить на улицу без необходимости.
Так ли нужно спешить с восстановлением течения истории? Нуждается ли человечество в истории, рассказываемой из единственной версии будущего? Какие возможности есть у нас за пределами истории-как-будущего, а точнее – сквозь историю-как-будущее, запасом которой мы, похоже, обеспечены надолго? В этой замороженной истории нас фактически ожидает в будущем только прошлое, но не одно – а много, как в витрине с замороженными продуктами. Будущее-как-прошлое до пандемии (в котором всё будет «по-прежнему», то есть так, как было до начала пандемии) постоянно смешивается здесь с будущим-как-прошлое с пандемией (в котором, вероятно, многое будет иначе, но именно так, как это уже состоялось в момент борьбы с пандемией). Впрочем, и у замороженных продуктов есть срок годности. В будущем поучаствуют и те, у кого его нет.