Проводя онлайн-урок, я спрашиваю у класса: что бы вы сделали, если бы стали невидимыми? Все единодушно отвечают: отправились бы гулять. Чтобы гулять, нужно просто стать невидимым. Невидимость ничего не меняет в мире и одновременно существенно меняет кое-что в гуляющем. Скрываясь под покровом невидимости, мы соглашаемся потесниться, чтобы вступить в мир на других основаниях. Невидимость обозначает готовность к действию на вторых ролях, – действию, которое соприкасается с миром обходным путем. Мы как бы предоставляем миру быть видимым шире и полнее там, где раньше какая-то его часть заслонялась нами. Даем миру возможность быть не только панорамой перед нашими глазами. Так можно рассуждать и дальше. Но я не буду следовать этой лирической канве. Она удобна для тех, кто может гулять невидимыми. Вокруг нет таких. Я вижу тех, кто работает, и вижу тех, кто потерял работу. Вижу тех, кто радуется, и тех, кто страдает. Вижу тех, кто спешит, и тех, кто медлит. Я вижу. Меня видят. Мы видим.
О каком «мы» стоит вообще вести речь? Не всем доступна возможность отвлеченных размышлений о прогулках невидимок. Не все школьники могут продолжать учебу удаленно, потому что у них нет компьютеров. Не все жители Москвы могут позволить себе даже мечтать о том, чтобы просто отдохнуть – и сейчас, в момент «повышенной готовности», и раньше. (Не)заметность всех этих людей существует, и она представляет собой неотъемлемую часть ситуации пандемии, нашей общей ситуации. Итак, что мы видим вокруг? Хорошо видимы маски, видны перчатки, видны ленточные заграждения в парках. Узлами инфраструктуры видимости становятся беспилотные летательные аппараты, собственная невидимость которых парадоксально вписана в производимые ими операции разделения, дистанцирования, наведения на цель и установления точного масштаба видимого.
Ставшая очень востребованной платформа для видеоконференций Zoom своим названием утверждает ту же установку: выделяй, укрупняй, наводи резкость на детали. Видны машины такси на улицах, многочисленные велокурьеры, работники коммунальных служб, водители автобусов и трамваев. Их видимость имеет мерцающий характер: появились, выполнили работу и исчезли. Функционирование цифровой среды обеспечивается при помощи живых людей. Невидимость других (включая и мою собственную), напротив, стабильна. Они могут позволить себе провести месяц на даче или в просторной квартире. Внешне видимое размывается до почти полной невидимости. Невидимое, напротив, стабильно и хорошо различимо.
Наряду с административными мерами действуют, конечно, инструменты распознавания вируса в поле научной экспертизы. Однако и они колеблются между видимостью и невидимостью, хотя, быть может, и создают обманчивое впечатление некоего усовершенствования видимости. Из рисунков, графиков, схем и карт формируется пространство образного представления пандемии, которое вроде бы легко окинуть взглядом, собрать/разобрать один к одному. Но цифры роста и/или падения заболеваемости, отображаемые в ежедневно обновляемых сводных таблицах, ничего не говорят и не могут сказать о точных причинах и течении болезни. Различные визуализации лишь позволяют рассмотреть тенденции, аналитически выделяемые на имеющихся данных. При этом качество и условия сбора данных во многих случаях сомнительны. И конечно, данные ничего не говорят об отдельных случаях: большой семье трудовых мигрантов из Кыргызстана, живущих в однокомнатной квартире; страдающей болезнью Паркинсона пожилой женщине, к которой не может приехать для осмотра лечащий врач; молодом холостяке, живущем с родителями и почти непрерывно играющем в видеоигры. Когда ищут начало пандемии или прогнозируют ее завершение, часто забывают о том, что жизни многих и многих людей вокруг нас вошли в пандемию цельными и неподвижными островами безнадежности и отчаяния.
Считается, что вирус избирателен в своем действии, различно действует на разных пациентов. Мутации штаммов вируса трудно описать в линейной логике прогресса/регресса, комфорта/дискомфорта, вообще некоего последовательного «развертывания» во времени. Избирательность вируса и избирательность систем защиты от него взаимно пародируют друг друга, не приходя в прямое соприкосновение. В условиях сохраняющейся неясности в отношении природы вируса, правительства многих стран и местные власти ориентировали различные комплексы упреждающих мер прежде всего на борьбу с эпидемией – но не с вирусом.
Социальное дистанцирование, локальные полицейские меры, (само)изоляция, восстановление пограничного контроля, замедление и/или остановка международного воздушного сообщения восстанавливают прагматическую истинность старинной теории миазмов, предполагавшей направлять санитарно-гигиеническое воздействие на среду в целом, дабы избежать тлетворного воздействия «плохого воздуха»[82], в котором видели причину распространения заразных заболеваний. С точки зрения теории миазмов терапии следует подвергать не болезнь, а уклад повседневной жизни, сумму социальных привычек. Болезнь в таком случае перестает быть причиной пандемии и становится следствием определенного устройства среды, в которой она распространяется. Можно было бы даже сказать, что целью всех этих мероприятий является не победа над пандемией, а, так сказать, оставление вируса в одиночестве, в состоянии, когда всё остальное уже сделано достаточно хорошо видимым.
Что фактически стало видимым в повседневной городской жизни после начала карантинных мер? Эпидемиологическая угроза как таковая? Конечно, нет. Полицейско-административное противодействие ей? Да, до некоторой степени. Прежде всего хорошо видимым стало неравенство: кто может себе позволить так или иначе защититься от инфекции и кто вынужден существовать так, как если бы пандемии не существовало. Иметь возможность «видеть» динамику распространения болезни благодаря стабильному подключению к интернету, быть «видимым» для налоговых и правоохранительных органов благодаря прозрачным условиям занятости, соблюдать безопасную дистанцию, занимая достаточно просторное жилище, – таковы условия режима видимости, соблюдение которых оказывается знаком привилегии. Режим «повышенной готовности» действует избирательно. Соблюдающим режим (само)изоляции мечтается о прогулке, но те, кому приходится доставлять еду, искать убежище от дождя, убирать мусор, сидеть или стоять за кассой в продовольственном магазине, – те постоянно находятся на самой границе видимого и невидимого и не часто не могут мечтать о чем бы то ни было от усталости. На вроде бы опустевших улицах совсем не пусто.
Существует неясность, серая зона между двумя логиками видимости: логикой вируса и логикой эпидемии. Если логика вируса предполагает выделение изолированного объекта-патогена, обладающего понятным набором свойств, то логика эпидемии проецируется на «общество», «социальные привычки», «сознательность», «гражданскую ответственность» и другие нечеткие объекты. При этом между видимостью на микроуровне (патоген) и видимостью на макроуровне (общество) продолжает циркулировать то, что хорошо видимо, но при этом как бы пронизывает насквозь, не задерживаясь, – эпидемиологические и полицейские меры, предпринимаемые для борьбы с вирусом.
Структуры нашего общества действительно оказываются инфраструктурами – то есть помещающимися в той сфере, где для видимости требуется особая настройка, дистанцированная от того, что видимо логике управления или поддержания личной санитарной безопасности. По мере развития пандемии всё яснее высвечивается область, где конденсируется эта специфическая (не)видимость инфраструктурного: работа курьеров по доставке еды, таксистов, грузчиков, продавцов, фармацевтов, медсестер и врачей, водителей общественного транспорта, сиделок, строительных рабочих. Именно в этой области проходит жизнь тех, из кого формируется общество невидимок на улицах города в условиях карантина и (само)изоляции.
В отношении жертв эпидемии недостаточно перечисления, их множество не порождается простым пересчетом и/или сепарацией от здоровых. Между больными и здоровыми располагается действующая инфраструктура города или, точнее говоря, скопления инфраструктур, состоящих из всех тех людей, ежедневная уязвимость которых для инфекции не становится общей проблемой. Системность обнаруживается вовсе не там, где хотелось бы расположить ее с точки зрения государственного или корпоративного управления. Единый свод полицейских правил, стабильный протокол врачебных действий отсутствуют, общих стандартов противодействия вирусу не просматривается. Зато устойчиво поддерживаются, пусть и в ограниченной форме, ценности свободной торговли, свободного обращения товаров и услуг.
Инфраструктура сегодня ежедневно показывает нам свое человеческое лицо. Ее конечным звеном оказывается вовсе не экран смартфона, а жизни тех, кто прямо сейчас за моим окном двигается по улицам города, развозя грузы, доставляя еду, спеша на работу. В разреженной среде санитарно-гигиенического режима действующие инфраструктуры отмечают точки, линии, маршруты, в которых происходит усложнение прямого отношения видимого и невидимого. Пути инфекции и возможности заражения представляются так, что различие природного и социального одновременно стирается и предельно обостряется: даже «ничего» не делая как социальное существо, я, как утверждают досужие комментаторы в социальных сетях, могу заразиться – опасность встроена именно в элементарные жизненные процессы.
Дыхание, пищеварение, телесные прикосновения взяты на подозрение только там и только для тех случаев, в которых природность этих процессов поддается социализации без остатка, полноправно включена в тот или иной регистр общественного обсуждения, выставлена на публичное обозрение и желает этой публичности. Но жизнь многочисленных работников, поддерживающих инфраструктуру города, в эту картину не включена: она одновременно выведена и за пределы публично природного, и за пределы публично социального. Пути инфекции, заражения, опасности выстраиваются таким образом, что фактически отменяется равная ценность любой человеческой жизни. Более того, к живым людям формируется такое отношение, как если бы они были не людьми, а лишь частями нейтрального интерфейса.