Каков масштаб пандемии? Затрагивая нас всех без исключения, вирус, однако, не создает глобального аппарата, подобного аппарату капитализма и государства. Учреждаемая им политическая игра находится за пределами логики организации, поскольку она построена на ее избегании. Вместе с тем «пан» того «пандемоса», который учредил коронавирус, все же указывает на некоторую политическую общность, которой можно было бы поучиться у современных вирусов.

Основными уроками пандемии коронавируса очень часто называют то, что перед нами некая генеральная репетиция будущих катастроф: проще говоря, подобные события способствуют тренировке общего иммунитета, который может пригодиться для будущих сражений с различными биополитическими агентами[57]. Безусловно, коронавирус является первым вирусом, который эксплуатирует масштабы глобального капитализма, не оставляя нетронутым ни одну зону земного шара. Вместе с тем этот факт вместо того, чтобы объединять нас, скорее разъединяет, показывая, насколько консервативно агрессивны текущие иммунитарные меры. Иммунитет сегодня имеет национальный характер: власть ВОЗ как организации, потенциально ответственной за создание такого рода коммунитета, демонстрирует свою несостоятельность на фоне агрессивной иммунитарной политики государств вроде США. Все меры по сдерживанию вируса упираются в старую добрую дисциплинарную политику полицейских ограничений национального характера. Можно сказать даже больше: насколько консервативна иммунная реакция государства, настолько же характерно эволюционна иммунная реакция капитализма, который, напротив, за счет адаптации ускоряет ряд процессов собственной инновации, находившихся в стагнации. Между двумя этими вполне исправными иммунными системами – в силу совершенно противоположного режима их работы – образуется своего рода зазор, показывающий, насколько несостоятельны ни глобальная критика капитализма, ни старая добрая практика сопротивлению национальному государству. Именно подобный зазор, выбивающий любое сопротивление в некую зону вненаходимости, и высвечивает всю парадоксальность коммунитарной политики[58].

Дистанция – безусловно, главная иммунитарная стратегия и капитализма, и национального государства по отношению к телам – не важно, человеческие эти тела или нет, – хотя эти режимы и используют дистанцию в совершенно разных направлениях. Это базовый протокол всех более сложно структурированных мер: контакты должны быть исключены, все границы должны быть уничтожены и заменены разрывами. Все усложняется тем, что вирус избирает поверхность в качестве главного медиума своего распространения[59]. В каком-то смысле в современной пандемии все вещи по-платоновски различены по степени принадлежности их к благу, на сей раз благу популяции: чем дольше вирус держится на поверхности (самой неблагоприятной из которых здесь является, безусловно, человеческое тело), тем меньше она способствует предотвращению пандемии и тем лучше она вписана в глобальную сетку вируса.

В этом смысле SARS-CoV-2 – лутер, устраивающий погромы внутри пространства наших популяций. Он грабит связи внутри тела нашего сообщества, своим распространением все сильнее разрежая плотность нашего присутствия и разбавляя его нейтральными поверхностями и безопасными расстояниями. Фактически после пандемии перед нами будет стоять развилка: пойти по линии дальнейшей иммунизации или же избрать стратегию лутерства, которую в ряде мест уже начинают понемногу апроприировать у вируса, масштабируя его политику на более высокие уровни[60]. Другими словами, возвращение к некому исходному состоянию, достижение какого-либо баланса здесь невозможно. Единственные реалистичные сценарии – дальнейшее усиление иммунитета, по факту выгодное одновременно и полицейскому государству, и цифровому капитализму[61], либо, напротив, радикальная коммунитарная его отмена, которая выведет состояние наших популяций на какую-то другую траекторию. Однозначно фигура лутера в дальнейшем потребует большей рефлексии. Ведь технически лутер – это тот, кто сокращает дистанцию, выступая при этом одновременно и против национального, и против капиталистического иммунитета. Находясь между иммунитетами, он высвечивает конфликт между иммунитетом и мутацией, показывая, что любая трансформация имеет мутагенетический исток.

Не думаю, что какая-то из обозначенных мной альтернатив является верной. Я хотел бы указать на третье: вместо колебания между иммунитарным и коммунитарным режимами нам необходимо следовать коммутарному режиму – использовать пограничные мутации, учреждаемые биополитическими агентами вроде коронавируса, для поиска собственных онкополитических мутаций. Другими словами, нам необходима неиммунная коммутация между биологической и политической мутациями, поиск их эффективных наложений. Этот поиск, на мой взгляд, и является тем единственным, что обеспечивает какую-либо общность, даже в ситуации кризиса иммунитета.