При всей развернутости аппарата биополитики на множественные масштабы основным полем как ее действия, так и сопротивления остается тело. В этом классический биополитический проект Фуко сохраняет свою силу: хотя, очевидно, человеческое (или любое другое) тело больше не составляет специфического предела биополитики, тем не менее его масштаб сохраняет свою узловую функцию: именно здесь, на уровне тела, яснее всего высвечивается напряжение между управляемой жизнью и управляющим аппаратом, и неважно, схватывать ли последний в политическом (государство) или экономическом (капитализм) регистре. Другое дело, что маcштаб биополитического тела оказывается столь же дифференцированным, сколь и территории распространения самой биополитики.

Наиболее полная попытка подобного корпореального криптоанализа принадлежит, безусловно, Делёзу и Гваттари, которые фактически выписали материалистическую историю сбоев тела – как общественного тела социуса, так и тел, задающихся отдельными желающими потоками, – обнаружив ее истину в фигуре шизофреника. В их повествовании, идущем в соответствии с классической марксистской линией от первобытности к капитализму, различие идеологического и экономического в конечном счете обрушивается в современной формации желания. Капитализм

…является пределом всех обществ, поскольку он выполняет раскодирование потоков, которые другие общественные формации кодировали или перекодировали. Однако он является их относительным пределом или относительным разрывом, поскольку замещает коды крайне строгой аксиоматикой, которая удерживает энергию потоков в связанном состоянии на теле капитала[51].

Проще говоря, капитализм изобретает протоколирование желания. Регламентируя лишь способ и правила связывания тел и вещей – но не то, как и во что им связываться, – капитал изобретает более изощренный тоталитаризм, тоталитаризм микроуровня, или микрофашизм. Капитал каждый раз встраивается между отдельными элементами в качестве способности действия, необходимости оплаты, стоимости и т. д. Поэтому особую ценность представляет фигура шизофреника, которая является сбоем именно в порядке и правилах связывания протокола: «Позиция шизофреника – быть на периферии, держаться за нее рукой или ногой»[52]. Шизофреник находится на масштабе^-1 желающего капитализма, представляя собой такого рода сбой, такое раскодирование, которое одновременно выступает условием возможности микрофашистского протоколирования капитализма.

Проблема пограничного состояния шизофреника известна: граница всегда может быть расширена, внешнее всегда может стать внутренним[53]. Поэтому, в частности, такие теоретики, как Беатрис Пресьядо, занимались уточнением формы и режима действия той границы протоколирования, в которой сопротивление микрофашистскому режиму капитализма сохраняет свою эффективность. В условиях фармакополитического капитализма, который протоколирует уже не желание, но скорее более низкоуровневые структуры, такие как нейрохимические состояния и молекулы, управляющие телом за счет (вос)производства его архитектуры, сопротивление возможно уже скорее в форме биологического пиратства. Сопротивленец фармакополитики – биологический пират – находится на границе протокола за счет переворачивания последнего: «Мы пользователи копилефта, относящиеся к половым гормонам как свободным и открытым биокодам, использование которых не должно регулироваться государством или управляться фармацевтическими компаниями»[54].

Интересно здесь то, что чисто технически мы имеем дело со своего рода капиталистической коммутацией тех сбоев, которые выделялись в качестве фигур сопротивления. Если в случае Делёза и Гваттари уже понятно, насколько сильно современный капитализм апроприировал революционную шизофреничность[55], то относительно фигуры пирата Пресьядо можно лишь пока предполагать, насколько гибким и капитализированным становится сам фармацевтический рынок, двигаясь по направлению биологической кастомизации. Проще говоря, проблемой логики сбоя, трактуемой через пограничность, является опасность скорейшего превращения этого сбоя в ложную гладкую поверхность, то есть восстановление микрофашизма.

Как я уже отмечал, онкополитическое сопротивление мутации работает в диалектике, отличной от (стертой) диалектики внутреннего-внешнего: в этом смысле пограничный статус шизофреника является лишь одной из позиционных форм масштаба^-1. При этом опасность, с которой сталкивается пограничная мутация, – это близость ее диалектики к иммунной диалектике, в результате чего любой сбой оказывается вписан в своего рода капиталистический реализм: открытое отношение капитализма к подобного рода сбоям позволяет ему вырабатывать приобретенный иммунитет. Трактуя мутацию в духе неомутационизма, капитализм превращает ее в двигатель собственного развития.

Пограничная мутация – не единственная в своем роде. Так, проект политизации депрессии Марка Фишера несколько иначе уточняет биополитическое сопротивление Делёза и Гваттари. С одной стороны, указывая на относительную нераспространенность шизофрении, Фишер также отмечает специфику ее пограничной позиции. Он предлагает такую фигуру сопротивления, которая, с одной стороны, находилась бы не на границе, но поражала бы «само „нутро“ капитализма», с другой – отвечала бы «гораздо более распространенному расстройству»[56]. Это придает биополитическому сопротивлению необходимый онкологический вектор: накопление сбоев позволяет нарастить критическую массу, которая становится эффективной политической силой. Опухоль – это не тело, ее расширяющаяся динамика направлена за пределы логики организации. Вместе с тем, если рассматривать теорию Фишера как одну из моделей биополитического онкогенеза, то она требует переоценки роли точечной мутации относительно сопротивления биополитике капитализма и государства. Как и с более современными моделями канцерогенеза, здесь необходим учет внешних факторов (эпигенез, экспрессия, спящие гены и т. д.): в сложной коммутации с приходящими извне мутагенными процессами как раз и происходит переключение доброкачественного сопротивления в злокачественное.