Один из характерных симптомов текущей пандемии заключается в том доминирующем векторе, который принимает информационная конспирология вокруг вируса. Последняя касается прежде всего двух мифов – о вышках 5G, а также о всеобщем тайном чипировании. Хотя, безусловно, оба этих мифа гораздо старше коронавируса – вышки жгли еще на старте запуска технологии в 2018–2019 годах[43], а про чипирование людей говорили еще в 2000-х,[44] – на мой взгляд, именно сегодня эти мифы указывают на важную метафорическую неразличимость – не столько конструктивистского, сколько вполне биополитического характера. То, что мы допускаем возможность, что через вакцину или таблетки можно незаметно встраивать микросхемы или что сигнал телекоммуникационной вышки способен передавать вирус, говорит сразу о нескольких вещах. С одной стороны, это определенная синхронизация масштабов работы технологий и биологических агентов – во многом потому, что достижение этих масштабов является совокупным результатом биотехнологического развития. С другой – это био-техно-политичность современной биополитики, которая разворачивается через взаимный метафорический обмен между цифровыми технологиями и современными биологическими открытиями. Две пунктирные точки здесь, отражающие смысл того, о чем я говорю, – цифровые вирусы и генетический код. Они отражают этот момент обоюдной метафоризации. Вопрос здесь, однако, стоит точно такой же, как и в «классическом» развороте биополитики: какая диалектика обеспечивает работу этой метафоризации? Что обеспечивает условия взаимообмена биологического и технологического, если отвлечься от социальных трансмиссий и обратить внимание на метафорическую экономику, наподобие экономики communitas/immunitas в проекте Эспозито?

В латинской этимологии[45] рядом с munus, лежащим в корне communitas и immunitas, соседствует слово mutuus, обладающее довольно сходным смыслом «одалживания, взаимного [обмена]»[46], которое также этимологически лежит у истоков прилагательного mutual, давшего имя доктрине мутуализма. Mutuus имеет богатый ряд производных – mutatio, commutatio, immutatio, permutatio, transmutatio, – которые прописывают разные коннотации глагола «изменять». В общем и целом такие приставки описывают разные фазы динамики изменения. В этой динамике особый интерес представляют ее крайние фазовые точки: transmutatio, означающее трансформацию во что-то новое, commutatio, буквально означающее обоюдное, общее изменение, а также demutatio, отсылающее к вырожденному, отклоняющему преобразованию.

Эта динамика, на мой взгляд, нашла отражение в так называемой эволюционной доктрине неомутационизма, согласно которой мутация играет ведущую роль как в развитии отдельных организмов, так и эволюции целых видов. Под мутацией это направление эволюционной биологии понимает «любое изменение генетического материала, то есть нуклеотидных последовательностей, генов, хромосом и геномов», добавляя, что «огромное число генетических вариаций генерируется дупликацией и делецией генов, а также нуклеотидными изменениями и что вариация числа копирования генов способствует формированию инновационных фенотипических черт»[47]. Согласно этой доктрине эволюция имеет молекулярный характер и «происходит преимущественно посредством случайной фиксации нейтральных или практически нейтральных мутаций». Определение мутации как «нейтральной» отвечает своего рода балансу между позитивными и негативными мутациями – улучшающими или ухудшающими приспособленность популяции посредством того или иного генетического аллеля, – в результате которого «функция гена в значительной мере не изменяется»[48]. Проще говоря, эволюция имеет место при наличии того или иного статистического равновесия между позитивными и негативными мутациями: эволюция – это commutatio, взаимо(выгодный) обмен между transmutatio и demutatio.

Можно сказать, что учение о сбоях нашло более полноценное выражение в технологическом домене – в качестве криптологии. Последняя озабочена поиском оптимальных стратегий кодирования (криптографии) и взлома цифровых систем (криптоанализа). Проще говоря, криптология занимается как созданием протоколов кодирования, так и изобретением тактик их избегания. В этой задаче сбой играет ключевую роль. В системе, кодированной тем или иным ключом, ставкой которой является предельная дифференцированность, различенность как критерий закодированности, сбой фигурирует прежде всего как случайное проявление тождества, так называемый «показатель совпадений» (index of coincidence)[49]. Ключевой момент трактовки этой логики сбоев состоит в основном для криптологии различии открытой и закрытой систем, которое выражается как в устройстве ключей кодирования – ключ шифрования может совпадать или не совпадать с ключом дешифровки, – так и в устройстве безопасности системы. Различие между открытой и закрытой системой здесь задается при помощи так называемого «предположения Керкгоффса»:

Если мощь вашей новой криптосистемы опирается на то, что взломщик не знает, как работает алгоритм, вы пропали. Если вы считаете, что хранение принципа работы алгоритма в секрете лучше защитит вашу криптосистему, чем предложение академическому сообществу проанализировать алгоритм, вы ошибаетесь. А если вы думаете, что кто-то не сможет дизассемблировать ваш исходный код и восстановить ваш алгоритм, вы наивны… Нашими лучшими алгоритмами являются те, что были разработаны открыто, годами взламывались лучшими криптографами мира и все еще несокрушимы[50].

Уже знакомая нам иммунная диалектика здесь разыгрывается несколько более необычным образом. Можно сказать, что криптология фактически переписывает метафору иммунитета на языке метафоры мутации. Сбой – это то, что может как уничтожить иммунитет, так и усилить его. Усиление или ослабление иммунитета здесь отдано на откуп политике мутации, и можно сказать, что именно на этом уровне – еще до всякого протокола – происходит дифференциация политического действия. Взлом, избегание протоколов кодирования, которое направлено на усиление системы, – это иммунизировавшаяся мутация, при этом деструктивный взлом сохраняет антииммунную заряженность мутации, так и не вписывая ее в масштаб протокола. Различие между режимами сбоя – demutatio и transmutatio – является исключительно политическим, тогда как специфическая экономика сбоя всегда сохраняет антииммунный вектор. При всей своей вписанности в политику организации – как биологического тела, так и цифрового – мутация является движущей политической силой их развития. Однако эта движущая сила выдвинута вовне, она находится на границе протоколируемой политики. Как взломщик по большому счету приходит извне, точно так же и вирус, мутационно обходя иммунную систему, является чем-то внешним. Это внешнее даже не столько в логике внутреннего/внешнего, в этой пресловутой (даже если стертой) иммунной диалектике, сколько в логике масштаба – это «масштаб^-1», политика, действие которой не видно (в силу непротоколируемости), но действенность которой очевидна. Каждая, даже самая инновационная мутация сохраняет возможность уничтожения своего носителя (популяции или целого вида), даже если до настоящего момента она вела его по направлению развития. Это заставляет задуматься об альтернативных способах коммутации мутаций.