Прошедшее неопределенное – время любой начинающейся болезни. Появляющиеся симптомы свидетельствуют о том, что что-то произошло, что-то хочет войти, стоит у входа. Но это произошедшее еще не наступило до конца: мы еще не знаем, чем больны. Здравый смысл склоняет нас к тому, чтобы думать, что где-то там, в таинственных глубинах организма, все уже определено, все уже есть, а отсутствие определенности – это нехватка, существующая в нас самих, недостаточность нашего знания. Однако в реальности мы имеем дело с процессом постепенного прояснения: мы как будто бы оказываемся захвачены в орбиту той или иной болезни, симптомы представляют из себя своего рода крючки, которыми она нас пристегивает к себе. С той только необходимой поправкой, что центр притяжения и пристежки не предшествует самому процессу склонения и притягивания; его контуры все в более и более ясной форме проступают по мере разворачивания этого процесса.

Болезнь в этом смысле подобна любви, о которой Музиль писал, что в нее «себя вгоняют словами, как и в гнев, делая его жесты». Однако мы произносим слова и делаем жесты не просто в результате произвольного и свободного выбора. Нас «тянет во влюбленность» или в гнев подобно тому, как нас тянет в сон – и точно так же нас тянет в болезнь. Впрочем, о чем тут говорить, если и Бога очевидным образом тянет к сотворению мира – он носится над водами, пытаясь понять, что же именно должно выйти из этого клубящегося и безвидного – до тех пор, пока не поймет, что выходит хорошо. Поскольку, как верно понимал Михаил Лифшиц, это собирание и прояснение и есть благо, а никакого другого блага вообще нет: «Для того чтобы что-нибудь стало определенным бытием, например хотя бы болезнь, нужно, чтобы она прошла известный цикл самоутверждения, или, иначе говоря, нужно, чтобы общее движение фактов приняло, как это всегда бывает, наиболее вероятное направление. Нужно, чтобы природа данной ситуации соблаговолила, сочла за благо открыть семафор болезни. Моряки говорят, что для того, чтобы войти в гавань или выйти из нее, нужно получить „добро“. Такое „добро“ должна получить и болезнь, для того чтобы переступить порог реальности»[15].

И если в случае известных болезней мы можем оставаться во власти платоновской иллюзии узнавания и припоминания (речь идет о том, чтобы подвести комплекс симптомов под уже существующий шаблон, узнать его и дать ему уже известное имя), то, имея дело с болезнями, новыми и неизвестными, или с тем «безвидным», из которого только и сотворяются миры, мы сталкиваемся с истиной любой болезни, состоящей в том, что она скорее складывается из симптомов, а не предшествует им. Что не означает, что «движение фактов» принимает то или иное направление произвольно. Это происходит согласно уклонам и линиям водораздела, определяющим склонение ситуации к тому или иному «добру». Однако можно задать и следующий вопрос: кто наклоняет наклоняющееся, как устроены эти склонения, что определяет их? И не существует ли возможности управлять самими этими уклонами? Вот, пожалуй, главный вопрос, который ставит перед нами настоящее время. Это вопрос о техниках, которые позволяют нам влиять на уклон, ведущий к тому или иному у-добрению или о-добрению, позволяют провести допрос «хорошего» и, если надо, поставить его к хорошей стенке и расстрелять из хороших винтовок. Впрочем, мессианский горизонт тотального исправления заставляет склоняться к убежденности в том, что перевоспитание и исправление всегда предпочтительнее зарывания в хорошую землю. Хорошее воспитывает нас, но этого воспитателя самого следует воспитать. Он нуждается в педагоге.