В работе 1845 года «Положение рабочего класса в Англии» Фридрих Энгельс писал, что в таких городах, как Манчестер, 57 % детей рабочих умирали, не достигнув возраста пяти лет, тогда как таких детей среди более обеспеченных классов было не более 20 %. Три года спустя, в 1848 году, правительство Великобритании ввело радикально новое законодательство в области здравоохранения («Закон 1848 года о здравоохранении») для борьбы с рисками, связанными с эпидемиями холеры и брюшного тифа, которые опустошали города страны во время той фазы промышленной революции.
Однако вызывает сомнения, что новое законодательство было ответом на социальные риски, описанные Энгельсом, а не на иные политические и экономические императивы. Холера и брюшной тиф угрожали не только промышленным рабочим, но также и жизни и здоровью высших слоев общества. Именно эта угроза, а не социальное неравенство, создала политический и экономический императив укрепления здравоохранения.
Не исключено, что политический и экономический императив борьбы с пандемией COVID-19 обусловлен аналогичными мотивами и что география пандемии мотивировала власти на принятие именно таких мер управления рисками. Несмотря на то, что к 20 апреля было зарегистрировано 2,4 млн случаев заболевания и 165000 смертей и что кризис еще не достиг своего пика в Африке, Латинской Америке и Южной Азии, эти цифры все еще сравнительно невелики по сравнению с другими рисками для здоровья.
Например, в 2019 году было зарегистрировано 219 млн случаев заболевания малярией, что привело к смерти 435000 человек, и 10 млн случаев заболевания туберкулезом, которые привели к смерти 1,5 млн человек. Сезонный грипп ежегодно уносит 650000 жизней и является третьей причиной смертности в мире. В качестве гипотезы можно утверждать, что эти болезни не вызвали глобальных ответных мер, которые были приняты в связи с пандемией COVID-19, вероятно, потому, что их распространение сконцентрировано в странах с низким и средним уровнем дохода.
Масштабные политические меры, принятые в ответ на угрозу COVID-19, можно объяснить тем, что, по крайней мере, во время первой волны пандемии она затронула главным образом страны с высоким уровнем доходов и важнейшие узлы мировой экономики и ее производственно-сбытовые цепочки. Эпидемии в странах с низким уровнем доходов считаются чужими проблемами и, как правило, не являются политическим или экономическим императивом для инвестиций в управление рисками. Ни голод, ни последствия изменения климата, которые представляют гораздо большую угрозу для гуманитарной безопасности, чем COVID-19, ни миграция населения в результате конфликтов, массового насилия и войн не спровоцировали принятия столь же решительных политических мер. Насколько высока вероятность, что пандемии COVID-19 уделялось бы столько же внимания, если бы распространение SARS-coV-2 ограничивалось лишь социальными группами с низким уровнем доходов и в странах, периферийных для глобальной экономики, как это случилось, например, с эпидемией Эбола в Африке?
В контексте пандемии политика управления рисками до сих пор характеризовалась применением трех типов мер.
Во-первых, в некоторых странах с разной степенью успеха были внедрены механизмы эпидемиологического контроля. Они включают, например, тестирование для выявления случаев инфицирования или наличия антител против инфекции, изоляцию инфицированных или подозреваемых носителей инфекции и детальный мониторинг каждого случая с целью выявления возможных лиц, находившихся в контакте, которые также могли быть заражены вирусом. Другие меры по уменьшению опасности заражения включали такие рекомендации, как частое мытье рук или ношение масок.
Подобные меры по управлению рисками направлены на уменьшение опасности – иными словами, на ограничение распространения инфекции. Их эффективности способствовала скорость идентификации и секвенирования генетических характеристик вируса SARS-coV-2. А в некоторых странах, таких как Сингапур, Тайвань или Южная Корея, эти механизмы уменьшения опасности заражения стали основной стратегией управления риском. Однако в других странах отсутствие необходимого оборудования, такого как тесты, или задержка в реализации мер подорвали их эффективность.
Во-вторых, в большинстве стран, пострадавших от пандемии, были предприняты меры самоизоляции и социального дистанцирования (с различными нюансами от страны к стране) с целью сглаживания кривой пандемии и предотвращения коллапса медицинских служб в связи с высокими показателями заболеваемости. Такие меры управления рисками нацелены на снижение числа зараженных вирусом и направлены как на риски заболевания COVID-19 в первую очередь, так и на снижение давления на систему здравоохранения и предотвращение ее коллапса – во вторую. Для дальнейшего снижения степени опасности заражения вирусом во многих странах были закрыты все не имеющие существенного значения предприятия (в качестве анекдота: в некоторых штатах США оружейные магазины считаются значимыми торговыми объектами, и во время кризиса резко выросли продажи оружия).
Эти меры по уменьшению воздействия опасности заражения дополняются другими мерами, такими как ограничение воздушного и наземного сообщения, закрытие границ, хотя их эффективность ставится под сомнение, поскольку они вводятся спустя длительное время после обнаружения в стране первых случаев заражения.
Третий вид мер по управлению рисками заключается в укреплении потенциала государственных медицинских служб либо путем увеличения числа коек в больницах и в отделениях интенсивной терапии, либо путем снабжения специальным оборудованием, таким как ИВЛ, либо путем набора дополнительного медицинского персонала за счет ускоренного обучения студентов-медиков, отзыва сотрудников, вышедших на пенсию, либо вызова врачей и медсестер с Кубы. Общим свойством многих из наиболее пострадавших стран является то, что потенциал их систем здравоохранения оказался быстро исчерпан, что в Китае, что в Нью-Йорке, и в том числе в таких регионах, как Ломбардия в Италии, где система здравоохранения соответствовала мировым стандартам. Такие меры по управлению рисками направлены на снижение уязвимости перед угрозой и учитывают как первичный риск заболеваемости и смертности, связанный с COVID-19, так и вторичный риск давления на систему здравоохранения и ее коллапс.
Пока еще слишком рано говорить, за исключением Китая, что такое сочетание мер управления рисками, направленных на уменьшение опасности заражения, подверженности рискам и уязвимости, позволит свести к минимуму распространение инфекции и смертность. Невозможно также предсказать будущую вторую волну инфекции при снятии изоляции (якобы есть случаи выписавшихся пациентов, у которых после выздоровления тест на вирус был положительным).
Тем не менее в качестве гипотезы представляется, что те страны, которые действовали быстро в плане применения мер управления рисками такого рода до экспоненциального роста кривой заражения, сумели контролировать и замедлить заболеваемость и смертность и избежать коллапса своих медицинских учреждений по сравнению со странами, которые затягивали применение подобных мер. Так обстоит дело, например, в Коста-Рике. И есть другие страны, такие как Швеция, которые не вводили карантин для снижения уровня заражения, но которые также и не сообщали о высоких показателях заражения или смертности. До тех пор, пока пандемия не завершит свой цикл и не будут получены более точные данные, будет сложно определить эффективность данных стратегий управления рисками, а также то, как их эффективность опосредованно зависит от различных факторов – как самой болезни, так и уязвимости к ней и подверженности воздействию заражения, о которых говорилось выше.
Меры по управлению рисками, о которых сказано выше, касаются первичного риска заболеваемости и смертности и вторичного риска обвала системы здравоохранения. Однако власти многих стран, а также региональные и международные организации запустили еще один комплекс мер по управлению рисками, направленных на снижение риска третьего уровня, упомянутого во введении к данной статье: а именно риск паралича экономической деятельности и социальных услуг, таких, в частности, как образование.
Эти меры включают бюджетно-налоговые и кредитно-денежные меры, направленные на смягчение воздействия других видов мер управления рисками, таких как изоляция, закрытие неосновных предприятий и закрытие границ национальных и региональных экономик. Они включают в себя схемы отсрочки уплаты налогов, предоставление прямых или косвенных субсидий компаниям, частичную выплату правительствами заработной платы безработным, вливание большего объема наличных средств в финансовую систему и другие меры. Как в Европе, так и в Соединенных Штатах эти меры являются беспрецедентными по своим масштабам, даже по сравнению с финансовым кризисом 2008–2009 годов. Но во многих странах уже имели место массовые увольнения, а переход к другим формам найма, таким как, например, аутсорс, снижает ответственность работодателя перед работником. В качестве гипотезы можно предположить, что такие меры усилят неравенство на рынке труда.
Как уже отмечалось, эти меры, направленные на снижение рисков для экономики, призваны смягчить последствия мер, принятых с целью снижения риска заболеваемости и смертности и уменьшения риска обвала системы здравоохранения. Это создает внутреннюю напряженность и требование компромисса между обоими императивами в поисках оптимального подхода к управлению рисками: компромисс, который может быть выработан только политически.
Кроме того, хотя риски для жизни людей и системы здравоохранения проявляются как на местном, так и национальном уровне, экономические риски возникают не только на локальном и национальном уровне, но также и на международном, учитывая высокоинтегрированную региональную и глобальную экономику. Это означает, что любые меры, направленные на открытие экономик, границ и воздушных и наземных транспортных коридоров, должны будут координироваться между странами. Например, если страна, зависящая от въездного туризма, открывает свои границы, эти меры будут неэффективны, если те страны, откуда приезжают туристы, останутся закрытыми.
Подобный компромисс воспринимается по-разному в каждой стране и внутри различных социальных групп. Например, самоизоляция характеризовалась как буржуазная идея, поскольку она подразумевает наличие подходящего места, в котором можно находиться в изоляции, а также возможность выполнять работу дистанционно и ухаживать за детьми на дому. Для тех, кто находится в таких условиях, изоляция может не представлять значительного риска. Напротив, в тех случаях, когда добыча средств к существованию зависит от выхода из дому, как и в тех случаях, когда собственного жилья для изоляции может и не быть, негативные последствия таких мер по управлению рисками могут оказаться более значительными, чем их преимущества с точки зрения уменьшения степени подверженности заражения вирусом.
Экономические и социальные риски, связанные с длительной изоляцией, вероятно, будут гораздо более значительными для целого ряда социальных секторов, включая неформальных работников, мигрантов, бездомных и секс-работников. Для этих секторов в условиях ежедневной борьбы за выживание, подверженности заболеваниям и хронически плохого состояния здоровья, постоянного голода, преступности и прочего, возможно, что снижение риска инфицирования вирусом SARS-coV-2 в результате мер изоляции окажется более серьезной проблемой, чем игнорирование рекомендаций по самоизоляции ради обеспечения хоть какого-то дохода и ежедневного пропитания.
Например, социальные исследования рисков стихийных бедствий показали, что у бедных, исключенных и неформальных групп населения с плохими условиями для жизни и низкими доходами часто нет другого выхода, кроме как принять как возросшие повседневные риски, так и риски стихийных бедствий, в том числе проживание в опасных местах, в небезопасных домах без доступа к основным коммунальным услугам и зачастую в нездоровых, перенаселенных и небезопасных условиях. Такое население часто соглашается на компромисс, связанный с повышенным риском стихийных бедствий, ради улучшения доступа к занятости и услугам и снижения риска бедности. В результате меры по управлению рисками, включающие переселение жителей для снижения опасности наводнения или оползня, зачастую отвергаются теми, кто, как предполагается, должен извлечь из них пользу, поскольку увеличиваются другие риски, особенно риск роста бедности.
Поэтому релевантность и эффективность мер по управлению рисками в целях снижения степени опасности заражения варьируется в зависимости от социальной группы. Неясно, разработаны ли такие меры риск-менеджмента, которые бы учитывали интересы значительной части населения, которое не имеет достаточных условий либо для того, чтобы оставаться дома, либо для того, чтобы соблюдать правила социального дистанцирования, поскольку у него нет жилья, либо потому, что жилище тесно заселено многодетными семьями.
С этой точки зрения можно утверждать, что меры по управлению рисками должны рассматриваться не только из перспективы управления рисками первой, второй и третьей категории, о которых говорилось выше, но и с более широкой перспективы на социальное неравенство. Риск не является сам по себе чем-то объективным, он всегда предполагает субъект. Когда рассуждают в терминах рисков для экономики, то всегда нужно уточнять, «чья экономика?».
Как и в случаях других катастроф, якобы нейтральное и технократическое управление риском для жизни, систем здравоохранения и экономики может вуалировать не столь уж и скрытый перенос рисков из тех социальных и экономических секторов, которые извлекут наибольшую выгоду из сглаживания кривой заражения и последующей экономической реактивации, на тех, кто в то же самое время будет идти на больший риск и получать меньшие выгоды. Крупные предприятия, имеющие резервы, будут более устойчивы к параличу экономической активности и быстрее восстановятся, чем малые предприятия.
Однако в настоящее время, признавая очевидные противоречия, связанные с вышеупомянутым компромиссом, представляется, что широкий политический консенсус в поддержку существующих мер управления рисками все еще сохраняется. Что является причиной подобного: представления о гражданском долге, животный страх перед смертью, истерика в СМИ и социальных сетях, а также рассуждения политических лидеров об опасности вируса или репрессивные меры при введении карантина – все это потребует дальнейшего изучения.
При стихийных бедствиях, связанных с природными явлениями, землетрясениями или ураганами, их негативные последствия неверным образом смешиваются с их причиной. В нашем случае чаще всего именно вирус SARS-coV-2 изображается врагом. Опасность чрезмерного акцентирования внимания на вирусе и связанной с ним опасности заключается в том, что другие факторы риска, а именно те, которые в некоторых случаях превратили пандемию в катастрофу, оказываются скрыты или размыты.