Если определять стихийное бедствие как серьезное нарушение повседневного функционирования общества в результате воздействия неблагоприятного физического, биологического или антропогенного фактора, то текущая пандемия как таковая и последствия COVID-19, по-видимому, вполне можно квалифицировать как «стихийное бедствие» и даже более того – как «катастрофу».
Социология катастроф – дисциплинарное направление, основанное Карантелли, Дайнсом и другими в 1960-е и 1970-е годы, предоставило понятийный аппарат, позволяющий различать несчастные случаи, чрезвычайные ситуации, стихийные бедствия и катастрофы. В частности, термин «катастрофа» используется для классификации ситуаций, когда организации, созданные для борьбы с чрезвычайными ситуациями и стихийными бедствиями (например, пожарная, полицейская, спасательная и медицинская службы), сами оказались перегружены или уничтожены. С этой точки зрения пандемия COVID-19 вполне корректно может быть определена как катастрофа, по крайней мере когда сфера здравоохранения и чрезвычайные службы подвергаются напряжению, порой превышающему их возможности.
Однако категоризация пандемии как стихийного бедствия или катастрофы подразумевают в то же время гораздо больше, чем просто результат эпидемии вируса. Социальные исследования конструирования и накопления рисков подразумевают, что стихийное бедствие, связанное с вирусом и эпидемией COVID-19, представляет собой материализацию предполагавшихся скрытых условий риска (возможность будущих негативных последствий) для пострадавшего общества, которые связаны не только с биологической угрозой (сам вирус SARS-coV-2), но и с тем уровнем угроз, с которыми сталкиваются подвергающиеся опасности лица, группы и общество в целом и которые имеют не только физическое, но и социально-экономическое измерение.
Если мир в настоящее время переживает текущую социально сконструированную и транснациональную катастрофу, то необходимо очень внимательно относиться к концепциям, языку анализа и интерпретациям. Возможно, сейчас как никогда актуальна поговорка: «Когда мудрец указывает пальцем на Луну, то дурак смотрит на конец пальца, а не на Луну». Подобно тому, как люди погибают не в результате землетрясений, а из-за обрушившихся в результате землетрясений, плохо спроектированных и построенных зданий, бедствия и катастрофы, охватившие в настоящее время сферу здравоохранения во многих странах и на многих территориях, и их социально-экономические последствия не могут быть поняты только как результат вируса.
Хотя COVID-19 как болезнь или потенциал сферы здравоохранения можно анализировать с точки зрения медицины, в более широкой перспективе они представляют собой материализацию во времени и пространстве социально обусловленных рисков. Эти риски накапливаются в результате взаимодействия целого ряда экономических, социальных, территориальных и экологических процессов, которые конфигурируют вирус SARS-coV-2 в качестве опасности для тех, кто подвергается его воздействию.
В случае пандемии COVID-19 эти риски имеют как экстенсивные, так и интенсивные характеристики. Риски экстенсивны в том смысле, что коронавирус и его социальные и экономические последствия распространились широкими волнами далеко от первоначальной вспышки в Ухане (Китай), поразив большинство стран и территорий мира. Пандемия уже носит глобальный характер, предъявляя крайне неоднородные модели риска. В регионах и населенных пунктах, наиболее подверженных угрозе, риск проявляется интенсивно, поражая значительную часть населения и серьезным образом подвергая напряжению или разрушая сферу здравоохранения.
Риски пандемии также проявляются как последовательно, так и каскадно. В отличие от других стихийных бедствий, нет никакого непосредственного ущерба: разрушения жилья, инфраструктуры или потери урожая или товарных запасов. Однако можно выделить три взаимосвязанные категории риска. Первая категория рисков, связанных с вирусом, проявляется непосредственно в форме эпидемии COVID-19 с соответствующими показателями заболеваемости и смертности. Вторая категория рисков проявляется через напряжение, а в случае перегрузки, ввиду внезапного увеличения числа случаев заражения COVID-19, даже коллапс сферы здравоохранения, а также моргов и похоронных служб. Однако и меры по управлению рисками, направленные на устранение последствий первой и второй категорий рисков, сами, в свою очередь, порождают третью категорию рисков, которые проявляются в форме прерывания или паралича экономической деятельности и системы социального обеспечения. Мы подробно рассмотрим эту проблему в третьем разделе нашей статьи.
Наконец, риск, связанный с коронавирусом, может порождать или усугублять другие риски – например, если циклоны или землетрясения происходят в регионах, где сфера здравоохранения уже подверглась перенапряжению или пережила коллапс в связи с COVID-19. Прерывание или паралич экономической деятельности и социального обеспечения могут повысить социальную уязвимость перед прочими опасностями. В то же время усилия по борьбе с пандемией COVID-19 отвлекают ресурсы и политический капитал от усилий по решению других важнейших приоритетных задач, таких как изменение климата, борьба с бедностью, миграция населения и непосредственная опасность стихийных бедствий. В этом смысле коронавирус порождает новые и потенциально возможные рискованные сценарии, последствия которых ныне в значительной степени непредсказуемы.
До сих пор преобладает эпидемиологический анализ SARS-coV-2 и его последствий (анализ распространения болезни у человека – дисциплина, которая имеет больше общего с демографией и статистикой, чем с медициной), в частности, с точки зрения моделирования во времени и пространстве динамики вероятной заболеваемости и смертности.
В данном случае опасность связана с вирусом SARS-coV-2. Однако возбудитель инфекции (вирус) сам по себе не представляет опасности, если только он не переносится и не распространяется таким образом, что подвергает опасности большое количество людей. Многие вирусы перестают быть эпидемическими и становятся эндемическими; в том смысле, что они становятся постоянно присутствующими на данной территории или в данной общине и, по крайней мере, не представляют собой опасности для общества в целом и сферы здравоохранения. С этой точки зрения вирус не обязательно становится опасностью, которая приводит к «серьезному нарушению повседневного функционирования общества», как сказано выше.
Другие недавно вспыхивавшие эпидемии и пандемии, такие как свиной грипп (H1N1), атипичная пневмония (SARS) и ближневосточный респираторный синдром (MERS), были связаны со значительной смертностью (H1N1 от 18000 подтвержденных до 150000 предполагаемых смертей). SARS или MERS тоже были вызваны коронавирусами, хоть отличающимися от вируса SARS-coV-2, но, в отличие от COVID-19, они не оказали глобального воздействия.
В данном случае под угрозой понимается потенциальное развитие эпидемии, вызванное конкретным вирусом, обладающим определенными характеристиками, включая скорость его распространения, способ его воздействия на человека, а также условия инкубации, развития и исчезновения. В этом случае опасность является чрезвычайно мобильной и постоянно мутирует по своей интенсивности, последствиям, а также по отношению к территории и населению, на которых она распространяется. Например, в некоторых районах сначала вируса не было, но затем он их быстро захватил.
Поэтому опасность связана с прямым и косвенным контактом людей с вирусом и, следовательно, между инфицированными людьми или поверхностями, зараженными человеком. Единственный способ избежать такого контакта заключается в устранении контакта людей с другими людьми или в действиях по обеспечению личной и экологической гигиены, включая использование функциональных масок. Иными словами, опасность может быть устранена только путем полного или частичного отказа от контакта с вирусом, путем эффективной и массовой вакцинации или путем развития аутоиммунизации населения, подвергшегося воздействию вируса. Таким образом, степень опасности может быть изменена как поведением индивида, так и структурными мерами по нейтрализации вируса.
Мы пока слишком мало знаем для полноценного измерения степени опасности; например, пока не ясно, будут ли вслед за первой волной инфекции последующие и какова будет их интенсивность с точки зрения заболеваемости и смертности. Неизвестны также вероятность и динамика мутаций или прочих изменений, влияющих на вирус. Как таковые, данные все еще накапливаются для того, чтобы можно было соответствующим образом оценить степень опасности. С течением времени и накоплением научных знаний мы больше узнаем о степени опасности эпидемии, о том, как она себя ведет и какими последствиями чревата, а также о том, как она взаимодействует и сочетается с другими проблемами и влияет на иные риски. В частности, больше будет известно о влиянии температуры, влажности, высоты над уровнем моря и других особенностей окружающей среды на степень опасности эпидемии.
Но, помимо человеческого поведения, существуют и другие социально конструируемые факторы, которые определяют меру опасности. Крайне быструю территориальную экспансию вируса из Китая в остальной мир невозможно объяснить без упоминания той роли, которую играют Ухань в Китае и Китай в мировой экономике, а также роли массовых авиаперевозок, которые как нити сплетают воедино эту экономику. В случае нынешней пандемии переносчиком инфекции является не комар, а пассажиры международных авиарейсов.
В качестве гипотезы можно утверждать, что быстрое распространение вируса SARS-coV-2 сначала в других частях Китая, а затем в других странах Азии, Европы, США и Ближнего Востока было бы невозможно, если бы не все более плотная сеть транспортных коридоров и воздушных путей, соединяющих территории, страны и континенты с Китаем, находящимся в центре многих глобальных сырьевых, производственных и потребительских цепочек.
Если бы вирус появился на территории, периферийной для этих цепей, и был слабо связан с сетью воздушного транспорта, опасность была бы значительно ниже или, по крайней мере, эпидемия развивалась бы гораздо медленнее. Таким образом, территориальная подвижность, расширение и скорость распространения инфекции пугающе соответствуют нашему времени и отличаются от любой другой имевшей место в истории эпидемии или пандемии. Пандемия испанского гриппа (1918–1921) также носила глобальный характер и является единственной схожей пандемией с аналогичными характеристиками в современную эпоху, однако ритм ее территориальной экспансии был более медленным, отражая состояние мира, все еще зависящего от морских и наземных перевозок людей и товаров.
Как уже отмечалось, мера опасности стихийных бедствий или катастроф определяется в результате сочетания той или иной ее причины с конкретными условиями, в которых проявляется опасность, а также мерой уязвимости к ней. Все эти три элемента должны присутствовать для того, чтобы случилось стихийное бедствие. В этом контексте мы отдаем предпочтение термину «сочетание», поскольку риск отражает многочисленные асинхронные причины и взаимосвязь между опасностью самой по себе, ее воздействием и уязвимостью, а не просто линейную причинно-следственную связь.
Ясно, что до сей поры анализ проводился по преимуществу из эпидемиологической перспективы и был сосредоточен почти исключительно на самой опасности, в данном случае – на территориальном распространении заражения вирусом. Однако если риск является синонимом опасности, то воздействие вируса должно быть однородным во всех пострадавших странах и группах населения, а эпидемиологические модели, основанные на его распространении в Китае, должны быть применимы и к другим регионам и работать в других условиях. С учетом того, что это не так, очевидно, что факторы воздействия и уязвимости также являются значимыми в определении степени риска и динамики стихийного бедствия.
В случае вируса SARS-coV-2 люди подвергаются воздействию опасности при контакте с другими людьми или находясь рядом с другими людьми или поверхностями, посредством которых они могут быть заражены. Прямая передача вируса от человека к человеку происходит при кашле, чихании, устном разговоре и касаниях, прикосновении к поверхностям, включая двери, перила и прилавки, или при обмене предметами, включая деньги, бутылки и тарелки. Таким образом, человек подвергается воздействию опасности в той степени, в какой его поведение и поведение других людей способствуют этому. Это, конечно, предполагает, что вирус не распространяется другими способами. Что, в свою очередь, означает, что в территориальном смысле заражение потенциально ограничено. Там, где опасность уже присутствует и поведение человека ей способствует, люди подвергаются риску заражения COVID-19.
Однако и данное воздействие опасности опосредовано территориальной организацией общества и социокультурными особенностями. Можно выдвинуть ряд гипотез для объяснения того, как воздействие опасности опосредованно влияет на уровень риска.
Во-первых, как уже отмечалось, степень опасности связана с мерой интеграции стран и их городов в мировую экономику, которая, в свою очередь, модерирует потоки людей и, как таковые, потоки заражения в первую очередь посредством авиаперевозок. С этой точки зрения такие мегаполисы, как Лондон или Нью-Йорк, в большей степени подвержены опасности, поскольку они являются центральными узлами глобальной экономики. Напротив, страны, города или периферийные территории, которые слабо взаимосвязаны с глобальной экономикой, должны быть менее подвержены риску заражения. В настоящее время это утверждение может быть представлено лишь как рабочая гипотеза, пока из разных стран не поступит больше данных, позволяющих измерить вес этого фактора.
Во-вторых, воздействие опасности находится в зависимости от организации городского пространства или территории. Там, где люди живут в небольших жилых помещениях многоквартирных домов в густонаселенных районах и в основном пользуются общественным транспортом, тесные контакты в любом случае значительно увеличат воздействие SARS-coV-2. И наоборот, в других пространственных морфологиях, например, там, где люди живут в одноквартирных домах, в территориально рассредоточенных районах, где пользуются личным автомобилем, воздействие вируса будет снижено. Скорость распространения инфекции между густонаселенными городами, такими как Нью-Йорк, которые типичны для первой модели территориальной организации, и районами Калифорнии или гористыми штатами Соединенных Штатов – с рассеянной пространственной организацией, которые типичны для второй, как представляется, подтверждают эту гипотезу, хотя для измерения веса этого фактора требуется больше данных из разных стран.
В-третьих, на меру воздействия опасности влияет категория занятости. Те люди, в чью работу входит высокий уровень контакта с другими людьми, например водители, занимающиеся доставкой товаров и людей, работники общественного транспорта, социальные работники и в целом те, кто занят в неформальном секторе, явно более подвержены воздействию опасности, чем те, кто может работать вдали от своего дома. С учетом того, что многие из тех, кто работает по специальностям, особо подверженным опасности, также живут в густонаселенных городских районах, работа еще больше увеличивает степень подверженности воздействию опасности в связи с типом среды обитания.
В-четвертых, как будет показано в третьем разделе настоящей статьи, основной стратегией по снижению воздействия опасности является социальное дистанцирование посредством самоизоляции и карантина в дополнение к снижению прямого и косвенного заражения практиками личной и коллективной гигиены. Эффективность этих мер зависит от способности или желания населения соблюдать или не соблюдать правила и меры безопасности, а также от способности или желания властей их навязывать.
Наконец, подверженность риску обусловлена также культурными и социальными особенностями, лежащими в основе каждого общества. Например, в Италии и Испании, странах Европы, показавших высокий уровень смертности от COVID-19, опасность связывается с социокультурными традициями, согласно которым межличностные отношения характеризуются высокой общительностью, тесной близостью, физической привязанностью и межпоколенческой структурой семьи. Напротив, другие страны, например скандинавские, в своих межличностных отношениях и семейной структуре в большей степени характеризуются изоляцией и физической отдаленностью. Таким образом, степень подверженности опасности может резко варьироваться в зависимости от страны, а также между регионами и территориями одной и той же страны в соответствии с их культурными и социальными особенностями.
Вопрос о том, как именно для каждой конкретной страны определяется степень воздействия опасности через сочетание этих и других факторов, должен стать предметом будущих исследований. Однако представляется вероятным, что уровень воздействия опасности действительно влияет на меру риска и может объяснить радикальные различия в уровне заражения и смертности между странами и между регионами внутри одной и той же страны. Без учета различий в степени воздействия заражения сравнение числа инфицированных, интернированных в отделениях интенсивной терапии и уровня смертности между странами и территориями может оказаться тщетной задачей. Фактически если уровень воздействия действительно столь сильно дифференцирован, то было бы удивительно, если бы динамика пандемии показала схожие параметры в различных социальных, культурных и территориальных контекстах.
Риск также определяется мерой уязвимости отдельных лиц и социальных групп. Хотя в случае с вирусом значительная мера уязвимости может считаться внутренне присущей лицам и группам, существуют также социально обусловленные аспекты.
Внутренне присущая уязвимость к SARS-coV-2 включает в себя такие аспекты, как влияние генетики на уровень функционирования иммунной системы, предрасположенность к ишемическим, онкологическим заболеваниям или заболеваниям печени; наличие хронических проблем с пищеварением, гормональных проблем и т. д. Тип крови, половозрастные характеристики входят в число других факторов, которые также могут влиять на уязвимость. Перенесенное хирургическое вмешательство, удаления органов (например, селезенки, легкого, почки и т. д.) или хронические заболевания также могут влиять на уязвимость. Все эти факторы уязвимости внутренне присущи состоянию здоровья человека.
Вместе с тем другие факторы уязвимости, хотя и внутренне присущи людям, имеют социальную природу, например, гастрономические привычки, употребление алкоголя, табака и наркотиков, дефицит физической активности и психические расстройства. В частности, когда эти факторы сочетаются с наблюдаемыми хроническими заболеваниями, от которых в большей степени страдают пожилые, риск заметно возрастает.
Что касается внутренней уязвимости, то именно возраст пока был определен в качестве основного фактора риска. Люди старше 65 лет, и в особенности люди старше 80 лет, определялись в качестве наиболее уязвимой возрастной группы, и на них приходится очень высокий процент от общего числа смертей во многих странах, затронутых эпидемией. При значительных различиях в зависимости от контекста уязвимость, как представляется, постепенно снижается в возрастных группах моложе 65 лет. В глобальном масштабе это означает, что страны со стареющим населением, такие как Италия, более уязвимы, чем страны с более молодым населением, даже с учетом схожих уровней опасности и уязвимости. Однако ситуация может меняться по мере распространения опасности заражения на страны юга с низким уровнем дохода и более молодым населением, но с высокой внутренней уязвимостью, обусловленной недоеданием и другими связанными с бедностью санитарными условиями.
В некоторых странах (особенно в Соединенных Штатах) уже есть свидетельства в пользу того, что заболеваемость и смертность сконцентрированы в социально и экономически уязвимых группах населения. Поэтому, как представляется, существует тесная взаимосвязь между внутренней уязвимостью и повседневными проблемами, такими как безработица, отсутствие постоянного дохода, склонность к заболеваниям (в том числе психологическим), наркомания, социальная и личная незащищенность, плохие жилищные условия и низкое качество среды обитания, отсутствие доступа к основным социальным благам (водопровод или канализация) и отсутствие медицинской и социальной защиты. Исследование, показавшее, что в нормальное время смертность бездомных в возрасте до 65 лет в США и Канаде в 5 раз выше, чем у остального населения того же возраста, по-видимому, подтверждает эту гипотезу.
Подобная социально сконструированная уязвимость к вирусу часто сочетается с высоким уровнем заражения, обусловленным определенным качеством жизни и родом занятий, как описано выше. В таких странах, как Индия, например, значительная часть городского населения буквально живет на улице, имея очень ограниченные возможности для того, чтобы практиковать социальное дистанцирование или мыть руки.
Подобное также связано с отсутствием доступа к услугам здравоохранения и низким качеством этих услуг. Возможность быстро получить доступ к качественному и недорогому медицинскому обслуживанию может значительно снизить уязвимость. Во многих странах с низким и средним уровнем дохода доступность медицинской помощи, измеряемая с помощью таких показателей, как число врачей или больничных коек на 100000 человек населения, гораздо ниже, чем в большинстве стран с высоким уровнем дохода, что означает более высокую степень уязвимости. Однако в некоторых странах со средним уровнем дохода, таких как, например, Коста-Рика или Куба, существует система здравоохранения мирового класса. Напротив, в некоторых странах с высоким уровнем доходов, таких как Соединенные Штаты, широкие слои населения просто не имеют доступа к государственным медицинским услугам из-за отсутствия страховки, а также из-за того, что не имеют права на оплачиваемый отпуск по болезни. Даже в странах с высоким уровнем дохода, таких как Великобритания, уровень персональной защиты врачей и медсестер является неадекватным, и заболевшие или умершие еще больше ослабляют национальное здравоохранение.
На текущий момент опубликованные данные не обладают разбивкой, например, по социальным классам и типам занятости, для определения того, каким образом вышеперечисленные факторы уязвимости и воздействия опасности увеличивают риск заболеваемости COVID-19. Как таковой, в настоящее время их вклад в риски может обсуждаться только в общих чертах. Но в то же время, по крайней мере, необходимо поставить под сомнение те политические дискурсы, которые утверждают, что риск связан только с опасностью самого вируса. Как предложение медицинских услуг, так и доступ к ним являются важными социально конструируемыми факторами, формирующими уязвимость.
В некоторых европейских странах в результате финансово-бюджетного кризиса 2008–2009 годов произошло резкое сокращение расходов на здравоохранение, что подорвало их способность адекватно реагировать на нынешнюю пандемию. А во многих странах с низким и средним уровнем дохода ухудшение состояния инфраструктуры здравоохранения на протяжении десятилетий уже подрывало ее потенциал. Поэтому со временем уязвимость была социально сконструирована в результате широкомасштабных изменений в структуре глобальной экономики, ее кризисами и стратегиями, предпринятыми для урегулирования этих кризисов.