Шребер устремлен к основам языка, к основному, базовому языку, не опосредованному символическим порядком языку нервов. Фундаментальный язык – божественный. Причем не просто концептуально, но идиоматически. Основной язык, Grundsprache, отсылает, что хорошо известно Шреберу, к der Grund alles Seins, к основе всякого бытия, к Богу как к первопричине (Causa prima) и основе мира. Бог говорит с миром на основном языке.

Основной язык – не просто язык, а язык, который не должен обманывать, язык подлинный, однозначный, прозрачный. Основа – гарант истины, не лакановской истины, которая всегда уже не-вся, pas-tout, а всей истины в последней инстанции. Даниэль Пауль уверен, где-то должно быть нечто такое, что не обманывает, нечто, на что можно положиться. Основной язык, как подчеркивает Лакан, «представляет собой наполненную эвфемизмами и необычайно сочную разновидность немецкого, где активно используется заложенная в слова амбивалентность»[421]. Впрочем, об этом пишет и сам судья Шребер:

Души, которые проходят очищение, научаются во время очищения языку, на котором говорит сам Бог, на так называемом основном языке, слегка устаревшем, но все же полнокровном немецком языке, характеризующемся в первую очередь эвфемизмами (например, награда в обратном смысле слова, в смысле наказания; отрава для пищи; сок для яда, греховное для святого и т. д.)[422].

Говоря об эвфемизмах основного языка по ходу своего третьего семинара, Лакан тотчас воспоминает о статье Фрейда «О противоположном значении первослов» и указывает на то, что она перекликается с основным языком Шребера.

Напомним, эта статья Зигмунда Фрейда – реферат одноименной статьи египтолога Карла Абеля 1884 года. О чем идет речь в этой статье Фрейда-Абеля? О том, что понятия возникают в результате сравнения, что всё постигается через отношения одного к другому. В древнеегипетском языке слова сочетали в себе противоположные значения – слабосильный, близкодалекий, староюный, внутривнешний, соразъединять и т. д. И дело не ограничивается Древним Египтом. Следы слов, заключающих в себе противоположные значения, обнаруживаются и в других языках. Например, в латыни altus – высокий и глубокий, sacer – святой и проклятый, а немецкое Stumm, немой, этимологически связано с голосом, Stimme. Такая логика сочетания противоречий, согласно сформулированной в «Толковании сновидений» мысли, сохраняется в бессознательном. Основной язык Шребера – язык бессознательного Фрейда.

Основной язык Бога – Шребера не лишен противоречий. Все, что касается Шребера, касается и Бога. Бог находится в противоречии с собой, разрушая душу и тело Шребера; но при этом он, Бог, находится на стороне Шребера. Шребер то и дело говорит о противоречиях и их отсутствии. В конце концов, не стоит забывать, он – и мужчина, и женщина, он – андрогин, ἀνήρ + γυνή. Здесь тело пола неотвратимо встречается с языком, здесь андрогин является оксюмороном. Шребер не только мужедева, андрогин, но еще и живой труп, переживающий Конец света; а конец света, напомним, – это противоречие в себе. Бог прибегает к фигурам речи и себе противоречит. Основной язык остается непонятным, в частности, по понятной причине: оксюморон подрывает значение, со всей своей противоречивой непротиворечивостью он рассеивает значение, раскалывает его.

Помимо оксюморонов основной язык включает множество эвфемизмов. Эвфемизмы позволяют Шреберу избежать непроизносимых, табуированных слов; и, подобно оксюморонам, они не позволяют окончательно установить значение, приковать одно означающее к одному означаемому. Они как будто отрывают означающее от значения и тем самым позволяют скрыть невыносимое.

Итак, основной язык – не только язык нервов, но еще и диалект немецкого языка. Как так получилось? Благодаря этнолингвистическим предпочтениям Бога. Благодаря Его выбору.

Казалось бы, основной язык – гарант значения, предельная истина того или иного слова, той или иной фразы. Однако и основной, фундаментальный язык вопреки своему названию не представляется чем-то устойчивым, непеременным. По своему происхождению он связан с Богом и избираемым им по добродетелям народам. Шреберу известно, что когда-то Бог избрал древних евреев, однако на этом история не закончилась. Затем он выбрал персов, потом греков и, наконец, возможно во времена Реформации, его выбор пал на немцев, «чьим языком Бог и предпочитает пользоваться», при том что Ему «понятны языки всех народов без лишних слов посредством нервных связей, Nervenanhang»[423]. Бог общается без лишних слов, без слов. Таков основной язык.

Основной язык – это сплетение теологических, неврологических и космогонических дискурсивных нитей. Данное Шреберу разумение проявляется в способности говорить на языке нервов, и в общении с голосами, божественными лучами, испытуемыми душами, и в использовании особого основного языка, многие термины которого весьма оригинальны. Это – ключевые слова, неологизмы, сообщенные ему голосами. Слова эти предметны, материальны. Как говорит Лакан, «на уровне означающего, носящего материальный характер, бред как раз и проявляется в той особой форме отклонения от обыденного языка, которая именуется неологизмом»[424]. Материальная сторона означающего – буква. Она материализуется в слуховых галлюцинациях.

Эти слова составляют словарь основного языка, материального языка нервов. О языке нервов здоровым людям, как сообщает Шребер в самой первой фразе 5-й главы «Мемуаров», ничего не известно. Чтобы читатели поняли, что это за язык, Шребер предлагает представить «процессы, посредством которых человек стремится запечатлеть у себя в памяти нужные слова в определенном порядке, как это, например, делает ребенок, заучивающий стихотворение наизусть»[425]. При этом, согласно неврологической концепции Шребера, каждое слово производит определенное колебание нервов. Повторяя про себя слова, «человек заставляет нервы вибрировать соответствующим каждому слову образом, в то время как реальные органы речи (губы, язык, зубы и т. д.) либо вообще неподвижны, либо [шевелятся] только случайно»[426]. Даниэль Пауль Шребер про себя заговорил на органическом языке, на языке иннервации; заговорил в принудительном порядке. На него было оказано внешнее воздействие. Такого рода воздействие сумели оказать на него божественные лучи. О каком влиянии речь? Об аналогичном тому, какое оказывает Бог, вторгаясь в сновидения спящего человека.

Сновидческая жизнь, Traumleben, жизнь, которую ведут «наспех сделанные люди», проще всего поддается влиянию. Понятно, что машина влияния работает по ночам, когда люди спят. Идеология пробирается через сон, и в сон превращается вся жизнь. Чей это сон, в который занесло Даниэля Пауля Шребера? Кому он снится? Впрочем, дело, получается, как раз не в нем, а в окружающем мире, в котором люди превратились в тени, в существа, не пробуждающиеся ото сна. Это они, наспех сделанные люди, они же нечистые души, проводят всю свою жизнь во сне. Все в мире связано. Даниэль Пауль, даже если у него и чистая душа, даже если, по его заверению, он – лучший друг чистых лучей, он все равно не может остаться в стороне, не может избежать внешнего влияния.

Впервые судья Шребер остро ощутил такого рода влияние исходящим от профессора Флексига. Похоже, Флексигу удалось особым образом настроить речевые центры мозга Шребера, сориентировать их на отдаленные созвездия и не только. С годами влияние это «принимало формы все больше и больше противоречащие Мировому Порядку и естественному праву человека быть господином своим собственным нервам»[427]. Нервы себе не принадлежат, естественный ход вещей нарушен. Пришли времена Мирового беспорядка. Нервы оказались во власти невролога, вошли в зону его воздействия и подпали под его влияние. Нервная система – машина памяти, аппарат письма, Aufschreibesystem, начинает давать сбои. Технические помехи не позволяют системе исправно регистрировать происходящие в мире события.

Теория Шребера, или, точнее, теория Шребера – Флексига предполагает, что «каждый нерв интеллекта представляет собой всю полноту духовной индивидуальности человека, несет в себе запись всей его памяти»[428]. Неврологическую теорию памяти, близкую той, что описывает Шребер, Фрейд изложил в 1895 году в «Наброске психологии», в трактате, в котором он расписал торение мнесических следов в нейронной сети.

Между тем Флексиг, а точнее его душа склонна переводить слова основного языка на обыденный современный язык. Душа Флексига любит модные словечки, и Шребер над ней посмеивается. Так Шребер на основном языке находится среди наспех сделанных людей, которых душа Флексига называет фоссилиями, точнее профессор, как сообщили Шреберу голоса, пользовался английским выражением amongst the fossils, «среди фоссилий». Так при переводе «наспех сделанные люди» превращаются в ископаемые останки давно ушедших геологических эпох. Фоссилии также принадлежат основному языку, Grundsprache, находятся в земле, Grund, и содержат «явную отсылку к мертвым, разрушенным, анальным объектам»[429]. Впрочем, судья Шребер отмечает кое-что иное, а именно склонность Флексига заменять слова основного языка модными научными словечками. Фоссилии – слово не сверхъестественного основного, а современного научного языка.

Другой пример перевода не менее интересен: «описывая взаимное притяжение лучей и нервов, она [душа Флексига] особенно любит поговорить о „принципе светового телеграфа“»[430]. Дело здесь не только в том, что душа Флексига пользуется новомодным языком, а в том, что она, по мысли Шребера, переводит сверхъестественные чудеса, например взаимопритяжение лучей и нервов, нервнолучевую коммуникацию, на язык современной телетехники. Световой или оптический телеграф – средство передачи сигналов на большие расстояния, телемедиум, изобретателем которого считается физик Роберт Гук, тот самый, который сформулировал закон всемирного тяготения в xvii веке; и по-настоящему эти передающие сообщения приборы заработали во времена Просвещения, в xviii веке. Душа Флексига и принадлежит Просвещению. Она не верит в сверхъестественную, чудесами обеспеченную коммуникацию: если коммуникация, то обеспеченная наукой телетехника – оптический телеграф. Так считает Даниэль Пауль Шребер, который не по слухам знаком с законом всемирного тяготения.