Книга Даниэля Пауля Шребера называется «Мемуары нервнобольного». Как еще она могла бы называться? «Мемуары душевнобольного». Но ведь душа убита, и никакого Geisteskrank, душевнобольного быть не может. Если больной, то – нервами. Времена господства душегуба – времена неврологического дискурса. Вот какими словами открывается первая глава книги, в которой речь идет о Боге и бессмертии:
Человеческая душа содержится в нервах тела; об их физической природе я как дилетант не могу сказать ничего, кроме того, что они невероятно тонко устроены, подобно тончайшим нитям, и что вся душевная жизнь человека покоится на их возбудимости внешними впечатлениями[408].
В отличие от Флексига, Шребер полагает, что душа есть, но при этом, что вся она подчинена нервам тела, если не сказать целиком и полностью в них вписана. Нервные связи выстраивают бред судьи. Иначе говоря, его бред разворачивается в неврологическом языке Флексига. Нервы – основное средство связи, в том числе и между Шребером и Флексигом. Понятие, которым пользуется Даниэль Пауль Шребер, нервная связь, – соединение нервов, Nervenanhang, – принадлежит неврологическому дискурсу. Нервные связи учреждают язык нервов, Nervensprache, язык тончайших нитей, возбудимость которых – основа всей душевной жизни. Нервный язык, язык нервов – основной, фундаментальный, базовый. Пятую главу своих «Мемуаров» Шребер начинает с принципиального заявления о том, что
помимо обычного человеческого языка, есть еще своего рода язык нервов, о котором, как правило, здоровый человек не догадывается. Понять его, по-моему, лучше всего можно, когда думаешь о процессах, которыми человек пытается запечатлеть определенные слова в памяти в определенном порядке, как, например, это делает ребенок, заучивающий наизусть стихотворение, которое он собирается прочитать в школе, или как это делает священник, готовящийся к проповеди в церкви[409].
Язык нервов – язык фундаментальный, основной, Grundsprache, как язык до языка, как бы язык без языка, язык, с помощью которого школьник механически заучивает наизусть стихотворение. Школьник учит стихотворение про себя. Язык не звучит. Шребер не раз подчеркивает беззвучие основного языка, слова не произносятся вслух, будто это язык без речи. Даниэль Пауль буквально одержим языком, но не речью. Даже если Шребер и утверждает, что Бог заблуждается, полагая, что основной язык – «язык нервов, возникающий благодаря вибрации нервов, и есть действительный язык людей»[410], язык этот – язык, другое дело, что на нем обычные люди не говорят и не способны декодировать его сообщения.
Недаром Лакан утверждает, что гений Фрейда – это гений лингвиста, который предпринимает реконструкцию основного языка Шребера. И в этой же связи Лакан меняет привычное психиатрическое словосочетание «содержание бреда» на «психотическое высказывание»:
Вы разговариваете с человеком на одном языке и полагаете на этом основании, что он с вами общается. Но говорит он настолько вразумительно, что вам, особенно если вы психоаналитик, неожиданно начинает казаться, будто перед вами существо, сумевшее проникнуть в механизмы системы бессознательного гораздо глубже, чем это доступно простым смертным. Где-то во второй главе сам Шребер мимоходом упоминает об этом: «Мне было дано разумение, какое редко дается смертному»[411].
Основной язык, Grundsprache, – одно из таких разумений, и его нервные связи занимают в этом языке принципиальное место. Поскольку основной язык – это язык, словарь Даниэля Пауля Шребера все же состоит из слов. Он «прекрасно распознает слова, которые приходят ему по вдохновению, через пресловутое Nervenanhang: они повторяются ему многократно в особом значении, которое он не всегда отчетливо понимает»[412]. Да, судья распознает слова, но при этом порой не улавливает их смысл; ничего не поделать – информационная энтропия, как скажет впоследствии Клод Шеннон. При этом основной язык на то и основной, Grund, во-первых, чтобы снизить энтропию и, во-вторых, чтобы быть своей собственной причиной, Grund. Основной язык – основа и причина коммуникационной системы, налаживающей связи во вселенной судьи Шребера. Основной язык отличает тотальность и безупречность. Язык этот «настолько совершенно организован, что покрывает сетью своих означающих буквально весь мир таким образом, что единственным надежным и достоверным оказывается в нем тот факт, что речь идет о некоем существенном, тотальном значении»[413]. Значение тотально, но оно не всегда понятно, если не сказать, оно всегда непонятно, причем не только Шреберу, но, разумеется, и Богу. Тотальная и безупречная коммуникация то и дело дает сбои. Технические помехи, чудо-расстройства на линии неизбежны. Язык остается непрозрачным.
Язык, даже если и основной, сохраняет неоднозначность высказываний обыденного языка. Более того, все зло мира как раз и вытекает из того, что Бог неверно понимает язык нервов. Мировое зло – зло неверного понимания, зло недоразумения, исходящее от языка, от языка Бога, от Бога языка. Бог Шребера говорит. И не только. Бог Шребера – Бог языка.
Основной язык не может быть языком смертных, говорящих людей, тех, кого Лакан назвал parlêtre. Основной язык, язык науки Флексига, годится только для мертвых или в лучшем случае для спящих. И Шреберу приходится в такой ситуации доказывать, что он жив. К тому же именно язык Флексига сделал его узником психиатрической больницы, и публикацией «Мемуаров» ему предстояло на основном языке подорвать устои основного языка, подорвать власть Бога языка.
Основной язык – язык, открывающий канал коммуникации с Богом, и канал этот не лишен наслаждения. Наслаждение канализируется. Основной язык – язык эротических отношений
с живым Богом, который одновременно, с помощью божественных излучений и целого ряда прочих эманаций и форм, обращается к субъекту на бесформенном, с точки зрения обыденной словесности языке, получающем, однако, новый, основанный на более фундаментальных отношениях, строй – именно его Шребер называет базовым языком[414].
Базовый или основной язык эротических отношений с Богом – язык наслаждения, то, что Лакан называет йазыком, lalangue[415]. Этот йазык – и детский лепет, и уже лепет недетский, и материнский язык Даниэля Пауля. Именно йазык делает письмо Шребера со всеми его построениями и неологизмами сингулярным. И в этом заключается парадокс: сингулярный язык, данный только Шреберу, наполненный шреберизмами, и есть основной, универсальный. Йазык – то, из чего произрастает бессознательное, и более того, йазык – основной язык и в том отношении, что язык вообще «создан, безусловно, из йазыка»[416]. Йазык – материя, материал, материальная основа языка. Йазык, язык ляля служит не столько коммуникации, сколько наслаждению. Наслаждение сочится сквозь поры основного языка Даниэля Пауля Шребера. Агрессивно-сексуальные вульгаризмы и неологизмы тому пример.
Язык Шребера, что несложно заметить, отличается большим числом новообразований, неологизмов. Шребер переизобретает язык, хотя следует помнить о том, что поначалу для ребенка, еще не захваченного символической матрицей, все слова являются неологизмами. Даниэль Пауль создает свою вселенную. Он описывает свое понимание мироустройства, и слов обыденного языка ему зачастую не достает. Язык Шребера, скажем тавтологично, – это язык Шребера, но он его не распознает в качестве такового. И правильно делает. Неологизмы, особенные идиоматические выражения, которыми пользуется Шребер, ему не принадлежат, и потому он записывает их в кавычках. Неологизмы – идиомы-цитаты, и они поступили по каналам нервной связи не от других людей, не от маленьких других, а от большого Другого:
Это – выражения, которые никогда не пришли бы мне в голову, и я никогда не слышал их от других людей, отчасти это научные понятия, в частности медицинской природы, и я даже не знаю, используются ли они по-прежнему в человеческой науке[417].
Как же он узнал эти идиоматические выражения, такие как «преддверия небес», «сновидческая жизнь», «наспех сделанные люди», «игры-с-людьми» и прочие? Ответ Шребера: голоса научили. Его язык принадлежит не ему, а им. И в этом объективированная достоверность. Все эти фразы не в его голове родились. Они пришли извне, с другой сцены. Бессознательное – другое знание, отчужденное; знание другой сцены, божественное знание сцены Другого.
Йазык говорящих лучей – источник наслаждения. Наслаждение приносит с собой боль и удовольствие. Система письма Шребера скрепляет борромеев узел, в котором, как говорит Лакан, «реальное – это то, что эк-зистирует, в том смысле, в каком я определил воздействие йазыка на идею, или на воображаемое, наличие которого Платон предполагал у говорящих животных, l’animal parlêtre»[418]. Иначе говоря, йазык подводит к регистру влечений символической функции, или, с другой стороны, к изнанке символического закона, к полюсу его гниения, к промежутку распада времен.
Голоса говорят. Символическая вселенная Шребера говорит. Она звучит, и звуки, подобно словам, имеют значение. Алетосфера времен Второй промышленной революции не беззвучна. Она шумит, гудит, грохочет. Именно значащая сторона звуков выходит на первый план. Мир не просто звучит, всё звучит голосами. Говорят не только люди, призрачные или нет, но и птицы, и насекомые, и железнодорожные составы, и пароходы. Мир не просто издает звуки, нет, он говорит, и Даниэль Пауль откликается. Как не ответить на оклик?! Шребер подчиняется. У речи суггестивное измерение:
в той мере, в которой речь эта завладевает слухом субъекта и его настораживает, он способен этой речи повиноваться. Ведь стоит субъекту уловить ее, как он немедленно поддается внушению, избежать которого удается лишь сведя другого к роли глашатая чужого, не принадлежащего этому другому, дискурса или тайного, сознательно скрываемого намерения[419].
Мир Шребера, кстати, не только говорит, но все же еще и звучит. У Даниэля Пауля отличный слух, и каждый раз, когда где-то рядом или прямо в голове звучит человеческое слово, оно сопровождается шумом. Например, шумом дверной щеколды, звуком отпирания двери, при этом возникает еще и ощущение болезненного удара в голову. Слова могут шуметь. Слова могут бить наотмашь. Мир Шребера умолкает, причем тишина становится мертвецкой тогда, когда он говорит вслух, обращаясь к Богу. У Даниэля Пауля возникает такое чувство, что он ходит исключительно среди блуждающих трупов, и это чувство усугубляется тем, что люди – врачи, санитары и пациенты – вдруг утрачивают способность говорить. Разве это человеческое существо, если оно не в состоянии произнести ни слова?
Разве это человеческое существо, если оно рычит, если издает рёв? Время от времени Шребер издает рычащие звуки. Он издает? Не совсем так. Эти звуки относятся к разряду чудес, и об этом Шребер пишет далеко не раз в своих мемуарах. Звуки эти производятся «автоматически и принудительно», automatisch und zwangsmäβig, в режиме навязчивого повторения, и у Даниэля Пауля в этой связи возникает вопрос: «Есть ли у науки хоть какое-то удовлетворительное объяснение этого феномена?»[420]. Вопрос риторический. Не сам же он сжимает мышцы грудной клетки, вынуждая самого себя рычать? За это чудо сжатия мышц, ответственных за дыхание, несет ответственность Ариман. Как бы ни старался Даниэль Пауль не издавать рычащих звуков, они накатывают внезапно и с ними ничего не поделать. По ночам приходится вскакивать с постели. Не будешь же рычать лежа?! Иногда рычание случается каждое утро. Шребер встает с постели, одевается, умывается и тут раздается рык.
Вопрос рычания – вопрос первостепенной важности, поскольку он связан с вопросом опеки и с возможным освобождением Даниэля Пауля Шребера из психиатрической больницы. Судья – не буйный, он не опасен, он может жить на свободе, и только автоматическое непроизвольное рычание ставит эту возможность под сомнение. Он понимает, что для его жены было бы невыносимо жить с человеком, который рычит, кричит, издает нечленораздельные звуки. Более того, как подчеркивает Даниэль Пауль, все это уже не столько вопрос психиатрии, сколько полиции, поскольку речь идет о нарушении общественного порядка. Доктор Гвидо Вебер в свою очередь подчеркивает, что судья Шребер – не единственный, у кого есть такой симптом. Встречается он среди кататоников и среди параноиков. Они издают очень громкие неартикулированные звуки, рычат, сквернословят, повторяют одно и то же слово. Доктор Вебер отмечает и то, что со временем эти звуки стали у Даниэля Пауля не такими резкими и громкими. За год до выхода из клиники Зонненштайн он уже не столько рычит, сколько бормочет и шипит. Он стал тише.
Рычание – признак безумия. Но рычание – защита, позволяющая справиться с безумными голосами, которые Ариман отправляет с колоссального расстояния. Рычание – имплозия речи, которая взрывается в себя. Взрывная волна разносится по внутренностям Даниэля Пауля Шребера. Голоса стихают. На время.