Шребер верит в основной язык. Помимо оксюморонов, неологизмов и эвфемизмов, язык этот проявляется еще и в ритурнелях. Ритурнели – чисто механическое воспроизводство символического порядка, своего рода птичий язык, речь попугая. Шребер просто повторяет слова и фразы, превращая их в так называемые мысли-ничего-не-мыслящие, ничего-не-смыслящие-мысли. Он просто повторяет слова, не думая о том, с чем еще, с каким еще смыслом они могут быть связаны. В отношениях с языком пролегает граница между неврозом и психозом. Шребер захвачен языком как таковым: «если невротик в языке обитает, habite le language, то психотик, напротив, служит ему обиталищем est habité, им одержим»[431], невротик живет в языке, язык живет в психотике. Особенность отношения психотического субъекта к языку заключается в том, что он игнорирует тот язык, на котором говорит, то есть отказывается от него, указывая на его негативную, отчуждающую функцию, отчуждение это свидетельствует о том, что его дискурс носит нарциссический характер. Нарциссический дискурс разворачивается по воображаемой оси между собственным я и его двойниками, в них он и отчуждается. Из зоны негативности отчуждение открывает преследование. Язык, слова, мысли преследуют.

Высказывания Шребера предстают для Фрейда в «негативном облачении». Такова типичная форма высказывания параноика? Возвращающееся вытесненное наделяет представление знаком «минус»? Да, но причем здесь паранойя Шребера? Содержание проекции оказывается в негативном облачении, но при этом вытесненное не может содержать «минус». Негативное облачение – это уже символическое облачение. Негативность его состоит не в знаке отрицания, а в том, что одно высказывание скрывает – и в этом смысле отрицает – другое высказывание. Не только Фрейд стремится снять негативное облачение, но на этот жест указывает ему Шребер, который самой идеей основного языка как языка нервов нацелен на преодоление негативности, присущей символическому как таковому.

Фрейд приводит в пример негативного облачения и снятия такового «говорящих птиц». Шребер уверен, эти птицы, эти чудесные твари – творения чудес. Птиц натравили враги. Их тела состоят из останков мертвых человеческих душ. Тела образуются из душ, конкретное возникает из абстрактного, ex nihilo? Не совсем так, ведь душа – это еще и нерв. Тела птиц, повторим, сотворены из останков человеческих душ. Таково одно из чудес.

Число «чудом сотворенных птиц» несметно. Таковы проделки порождения, производимые божественными лучами. По происхождению чудо-птицы принадлежат либо верхнему Богу, либо нижнему. По образу это обычные птицы. В зависимости от сезона – дятлы, чайки, воробьи. Называют они себя «маленькими друзьями». Единственное, что отличает «маленьких друзей» Шребера от птиц, созданных природой, это способность к ритурнелям. Птицы Шребера говорят. Шребер – не Франциск Ассизский, и речь не идет о его способности понимать птичий язык. Речь о навязчивости птиц, представляющихся «маленькими друзьями». Шребер различает их голоса по тону нервных вибраций. Кем бы ни были «маленькие друзья», они еще и мертвые души. Идентичность мертвых душ определяется тембром голоса. Нервы Шребера натянуты как струны. Голоса мертвых душ, голоса птице-душ вибрируют на нервной партитуре.

Вопросу вибрации нервов Шребер отводит небольшое примечание, в котором пишет о следовании вибраций человеческих нервов определенному регулярному тону, Tonfall, и тут же добавляет, что лучше всего это описать словом «размер», Versmaβ, подразумевая размер музыкальный и размер стихотворный. Поясняя это слово, прекрасно разбирающийся в музыке Даниэль Пауль, удивительно это или нет, но ссылается не на музыкальные источники, а на Крепелина и его понятие «тиканья каротидного пульса». Слова из четырех или, возможно, шести слогов легко соответствуют регулярному размеру. По этой причине фразы, заученные наизусть, используются в материале для записи, Aufschreibematerial, который служит для дальнейшего извлечения его из нервов Шребера. В основе размера – пульс сонной артерии. Впрочем, Даниэль Пауль все же задается вопросом, соотносится ли пульс Крепелина с музыкальным ритмом. Еще бы голоса птиц не были связаны с музыкой.

Такова механика основного языка. Чтобы произвести те или иные слова, лучи должны вызвать в нервах определенную вибрацию. Причем и эта система телекоммуникации не обходится без обмана, а точнее, как говорит Шребер, без фальсификации, без подлога. Так

некто обманным путем производит во мне фразу «Если бы только это проклятое вмешательство прекратилось!», которая повторяется бесчисленное число раз в день посредством производства вибраций в моих нервах, которые соответствуют этим словам[432].

Машина влияния работает. Голоса передаются еще и по тем линиям нейропередач, которые протянуты в голову Шребера. Эти линии – нити, волокна, которые порой начинают совершать круговые движения, опустошающие голову, будто дрель, вычищая все внутри. Проклятое вмешательство не прекращается.

Вернемся к птицам. Птицы не столько говорят, сколько, как попугаи бездумно повторяют одни и те же слова, механически воспроизводят одни и те же фразы. Сами не понимают, что говорят. Они подбирают слова по созвучию, не обращая внимания на их смысл. Шизо-птицы транслируют текст, без какого-либо понимания озвучивая бессознательные трели-ритурнели. Птичий бред обнажает, подчеркивает Лакан, функцию означающего как такового. Шребер пребывает в поисках в означающем порядке фонетических координат, координации. Разумеется, Даниэля Пауля находят созвучия. Омофоны, то есть созвучные слова, слова, связанные акустическим принципом, занимают в основном языке особое место. Можно сказать, Даниэль Пауль Шребер следует принципу Сантьяго/Картаго. Здесь же и Ариман с Аккерманом. На основном языке «различия между звуками достигаются в глоссолалии, и эхолалии пробуждают себя и мир. Значение не известно, но устанавливается в самом акте произнесения: значение этих омофонных дизъюнкций – объяснения состояния Шребера и призыв к дальнейшим попыткам выздоровления»[433].

Между тем Фрейд, снимая «негативное облачение» с птиц, обнаруживает молоденьких девушек. Идиоматика языка говорит: у девушек «птичьи мозги», они твердят одно и то же, не понимая смысла говоримого. Когда они раздражаются, их сравнивают с гусынями. Шребер подтверждает слова Фрейда, наделяя птиц женскими именами: многим птичьим душам, «дабы отличать их друг от друга, я в шутку дал имена девушек, ведь их лучше всего сравнивать с молоденькими девушками, столь же любопытными, столь же склонными к сладострастию»[434]. По именам, голосам и характеру – девушки. По виду – пташки. По природе – мертвые души. Их голоса облечены властью. И в случае с птичками Даниэль Пауль – объект приложения власти, объект применения машины влияния.

Фрейд снимает «негативное облачение», и снятие это непосредственно связано с психоаналитической техникой. При этом «желание найти всему объяснение» не должно влиять на понимание. Фрейд предостерегает психоаналитиков от желания следовать каузальности, она – прерогатива паранойи. Чтобы установить пределы достоверности толкования необходимо, во-первых, детально изучить анализируемый текст; во-вторых, увидеть множество различных толкований. Место детерминизма каузальности занимает сверхдетерминизм.