Одним из толкователей, решившихся на анализ семьи Шреберов, стал Уильям Нидерланд. Он обнаружил множество параллелей между описаниями «чудесных» переживаний Шребера-младшего и чудо-машинами воспитания Шребера-старшего; между муками в бреду сына и машинами для закалки тела отца. Нидерланд развивает логику Фрейда о ядерном комплексе. Бред Даниэля Пауля Шребера – побочный продукт тех травм воспитания, которые наносил ему в детстве Мориц Шребер своей системой гигиены и здоровья[378]. Контроль и подчинение – вот основы системы воспитания Шребера-старшего. Он, как и Флексиг, как и Бог, имеет дело только с трупами и не понимает живых.

Проводя параллели между бредовыми конструкциями Шребера и его воспитанием, Нидерланд обнаруживает «зерно истины» отношений отца и сына. Ядро бреда содержит зерно истины, отсылающее к экспериментам отца. Нидерланд убежден, в детстве Даниэль Пауль был вынужден занять позицию полного подчинения и пассивной преданности по отношению к отцу, за медицинскими, реформаторскими, религиозными и филантропическими идеями которого скрывался садизм. Нидерланд пишет о психопатологии отца, который в борьбе со своим собственным садизмом производит на свет учебники по воспитанию и лечению детей, проводит эксперименты с детьми. Даниэль Пауль Шребер всю свою жизнь проходит сквозь различные испытания. Его душа проходит испытание за испытанием. Испытания – путь очищения.

В связи с интенсификацией сладострастия Шребера в его голове были установлены специальные устройства под названием «скорпионы». Скорпионы – они же технические крабы или пауки, предназначенные для проведения разрушительных работ в голове Даниэля Пауля. Впрочем, скорпионы – не просто механические устройства, не просто, как сказали бы сегодня, жучки или чипы, но по природе своей – души, то есть, свидетельствует Шребер, существа говорящие. Скорпионы скорпионам рознь. Есть «арийские» скорпионы, есть скорпионы «католические». Арийские отличаются особой силой и размером. После того как скорпионы убеждаются в чистоте нервов Шребера и святости его намерений, их из головы извлекают.

Мало того что над разрушительным перепрограммированием Даниэля Пауля работают скорпионы, еще и души усопших иезуитов пытаются поставить ему в голову различные «определяющие нервы». Эти нервы, понимает Шребер, должны поменять ему «осознание собственной идентичности, Identitätsbewusstsein»; и кроме этого, на внутренней поверхности черепной коробки Шребера устанавливаются «мозговые мембраны», которые призваны «загасить память о моем собственном я, eigenes Ich»[379]. Целый ряд устройств задействован в этом процессе смены идентичности, перепрограммирования судьи.

Души усопших иезуитов, тех самых, что устанавливают определяющие нервы, связаны с душой Флексига, к которому так привязан Шребер. Как понимать эту привязанность? Ответ Фрейда: через отцовский перенос, промежуточной фигурой в котором был старший брат Даниэля Пауля, Густав. Ответ самого Даниэля Пауля Шребера: понимать привязанность следует буквально. Душа Пауля Эмиля Флексига прибегает к механическому креплению, mechanischer Befestigungen, чтобы привязаться к судье. Шребер на привязи. Поначалу такого рода механическая привязь носила более-менее свободный характер «привязанности к лучам», но постепенно система привязей привела в действие машину письма.

Машина письма имя отца не выписывает. Лучи-голоса это не-присутствующее-не-отсутствующее имя огибают. Между нервами и лучами для сверхприсутствующего отца не остается зазора.

Если Фрейд и Лакан представляют кастрирующего отца Шребера фантазматическим продуктом, то Нидерланд укореняет его в реальности. «Ядро истины» для него – осадок реальных событий. «Ядро истины» – это «ядро исторической истины». Он утверждает, что на примере случая Шребера посредством исследования этого ядра можно продемонстрировать наличие верифицируемых фактов. Сантнер выводит из рассуждений Нидерланда следующую формулу: «действительное столкновение с такого рода „демоническим“ отцом превращает нормальную амбивалентность в бредовое расщепление»[380], расщепление по типу Коппелиуса и Копполы, описанное Фрейдом в статье «Жуткое».

Понятное дело, что особой мишенью чудесных преобразований становится голова и спинной мозг, ведь именно эти органы ответственны за мышление. В проведении чудес особенно усердствуют два «человечка» – «маленький Флехсиг» и «маленький фон В.», чьи голоса слышны аж в пятках. Пятки гудят от их разговоров. Когда человечков становится слишком много, они называются «дьяволятами», “kleine Teufel“. Дьяволята исследуют голову Шребера в поисках незатронутого места, которое можно было бы сломать, уничтожить, разрушить. В действие приводится «головошнуровочная машина», “Kopfzusammenschnürungsmaschine”. В черепной коробке Шребера есть глубокая трещина, или цезура, которая хорошо видна только изнутри. Дьяволята, стоя по краям расщелины, стягивают черепную коробку, пытаются скрепить ее шурупами, добиваясь того, что голова начинает напоминать грушу. Тем временем скелет Шребера подвергается кариесу, гниению. Кто-то чудесным образом пытается вытащить из тела Шребера нервы, но со временем они втягиваются обратно, возвращаются на предписанное им место.

Этот процесс преобразования и возвращения в предшествующее состояние постоянно повторяется. Тело Шребера представляет модель, действующую по принципу «тяни-толкай». Так, во время испытаний чудесами стенки черепной коробки истончаются, но затем, во время сна, восстанавливают свою толщину. Шребер постоянно пребывает в процессе переустановки органов, пересборки частей тела. Шребер и «есть» переустановка.

Даниэль Пауль Шребер – чудо. Шребер-младший – чудесное творение Шребера-старшего, которого Шандор Ференци как-то назвал «чудо»-доктором. Тщательное изучение «Мемуаров» Шребера приводит Нидерланда к мысли, что отцовские воспитательные манипуляции повсеместно проявляются в них в форме «божественных чудес», и головошнуровочная машина – ортопедическая машина влияния, производная от держателя для головы, Kopfhalter, своего рода шлема, предназначенного в пангимнастиконе Шребера-старшего для правильного поддержания головы.

При всем том, что и дальнейшие наши рассуждения будут строиться на параллелях между ортопедическими инструментами Шребера-старшего и галлюцинациями Шребера-младшего, при всем том, что бред Шребера носит в идеологическом отношении скорее пассеистский характер, чем футуристский, не стоит забывать, что время его паранойи – Вторая промышленная революция, и что революция эта «проясняется первой: информационная система Шребера объясняется ортопедической механикой»[381].

Глава xi «Мемуаров» посвящена тому вреду, который чудеса наносят телу. В ней судья Шребер приводит подробное описание многих чудес. Чудеса начались в Лейпцигской клинике, и не прекратились они в клинике под Дрезденом: «В первые годы моего пребывания в Зонненштайне чудеса эти имели столь угрожающую природу, что мне практически непрестанно приходилось опасаться за свою жизнь, свое здоровье и свой рассудок»[382]. В примечании Шребер заверяет читателя, который может подумать, что все эти чудеса суть продукт больного воображения:

едва ли какое-либо иное воспоминание из моей жизни более определенно, чем чудеса, о которых рассказывается в этой главе. Что может быть определеннее для человека, чем то, что он переживает и ощущает своим собственным телом?[383].

Переживание собственного тела формируется стадией зеркала, функция которой – ортопедическая. Овладение образом собственного тела осуществляется в поле воображаемой геометрии. Овладение образом тела предшествует физическому овладению телом. Образ другого себя – ортопедичен, соответствует правильному (ὀρθός) воспитанию детей (παιδεία). Стадия зеркала —

это драма, внутренний порыв которой устремляет от недостаточности к антиципации, драма, которая для субъекта, захваченного приманкой пространственной идентификации, производит фантазмы, постепенно переходящие от раздробленного образа тела к форме, каковую мы назовем из-за ее целостности ортопедической[384].

Мировой порядок, разумеется, предстает перед Шребером как чудесная ортопедическая в своей воображаемой целостности структура. Свидетельствуя об этом, Шребер добавляет: «я не изобретал этого выражения. Я говорил – в мыслях, или на упоминаемом ниже языке нервов, – о чудесной организации, в то время как выражение „чудесная структура“, “wundervoller Aufbau”, было внушено мне извне»[385]. Так что есть выражения, внушенные голосами, а есть «свои», данные в мыслях и на языке нервов. «Чудесная структура» пришла в голову извне. Впрочем, конструкция эта тоже неустойчива, поскольку язык нервов связан с лучами и, стало быть, «свои» мысли, «свои» выражения на языке нервов – тоже не свои, а явившиеся извне. Однако и лучам тоже не хватает собственных мыслей, они только и делают, что бахвалятся своими чудесами. Цель их Шреберу ясна – действовать ему на нервы.

Расщепления, телесные фрагментации Шребера младшего также соотносятся, по мысли Уильяма Нидерланда, с рассеченными телами из отцовских медицинских книг. Согласно Нидерланду, Даниэль Пауль Шребер испытал сильнейшую травматизацию в возрасте трех-четырех лет. Какое в результате всех этих чудовищных чудес формируется представление о теле? Какова должна быть картина собственного я? Нидерланд показывает, что многие примеры радикально искаженного телесного я, bodily ego, можно понять, если посмотреть на то, как именно обращался отец со своим сыном, а точнее – с сыновьями, Густавом и Даниэлем Паулем, которые должны были ему беспрекословно подчиняться. Помимо брата, у Даниэля Пауля было три сестры, Анна, Зидония и Клара. По предположению Нидерланда, позиция девочек была куда менее опасной, эксперименты проводились главным образом над сыновьями. Откуда можно сделать вывод, что смена пола означала одновременно и безопасность, и близость к Отцу-светилу. Вполне вероятно, что такова одна из линий бегства, устремленных в сторону размужчинивания, прочь от садистского голоса отца.

Голос отца знаком Даниэлю Паулю до боли. Отец очень любил читать лекции своим домашним. Как подлинный сторонник просвещения, часами он рассказывал своим детям о том, как устроено человеческое тело, как чудесно сотворена природа и каково место Бога во Вселенной.

Многие изобретения Шребера-старшего можно увидеть на рисунках в его книгах. Человечки делают самые разные упражнения, принимают самые разные позы, скованны самыми разными ортопедическими устройствами. Шребер-младший мог не только сам испытать на себе чудесные машины и аппараты, не только рассматривать их в книгах, но и увидеть тела юных ортопедических пациентов, которые, как правило, жили в их доме и обедали за общим семейным столом. Семья Шребера-старшего проживала в одном из крыльев Ортопедического института.

Десятилетия спустя Даниэль Пауль Шребер продолжает свое подчинение-и-сопротивление чудесному влиянию. В «Мемуарах» он пишет о том, что однажды у него оформилась следующая мысль: «Всякая направленная вовне попытка воспитательного воздействия должна быть оставлена, поскольку не имеет никаких шансов на успех»[386]. Влияние бесполезно. Так ли?

Чудесные переживания Шребера связаны с чудесными строениями, wundervollen Aufbau. История чудостроений восходит, по Шреберу, к xviii веку, к эпохе Просвещения, и связана с двумя родами, Флексигов и Шреберов, с одной стороны, и с концепцией душегуба, “Seelenmord”, – с другой. Похоже, что именно фигура душегуба связывает между собой два рода.

Чудостроения – это еще и протезы (в терминах Фрейда). Они-то и связывают отца и сына. Бред Шребера-младшего включает в себя воображаемые протезы ортопедических протезов Шребера-старшего. Ортопедические чудо-конструкции прирастают к телу, становятся его неотделимой частью. Тело оказывается чудесным образом протезированным. Можно подумать, что Шребер-старший буквально воспринял мысль Фрейда, которую тот выскажет годы спустя: человек – бог на протезах.

Неудивительно, что чудеса происходят не только с людьми, но и с неорганической материей: «Чудеса воздействуют не только на человеческие формы, но и на безжизненные объекты»[387]. Преображение одежды на людях – чудо. Изменение пищи на тарелке во время еды – тоже чудо. Появление за окном дворца – еще бы не чудо! Впрочем, мир еще и чудесным образом удваивается, причем зеркальному удвоению подлежат не только представления, мысли, голоса, вещи, но и процессы. Так, на всякое действие чуда есть чудесное противодействие, противочудо, Gegenwunder, как повторяет за голосами нервнобольной Шребер. Чудо являет дворец за окном. Противочудо его убирает. Дворец за окном исчезает. Эффект противочуда, как понимает Шребер, – это происки душ профессора Флексига и санитара фон В.

Шребер-старший не только изобретал машины, устройства, в которые заковывал своих детей по «медицинским показаниям», но и применял научно разработанную систему духовного и физического развития-усмирения. Нидерланд следует не только за мыслью Фрейда о «ядерном комплексе», но и за мыслью Лакана об «именах отца». Как пишет Элизабет Рудинеско,

все обращали внимание на связь, существующую между педагогической системой отца и бредом сына, но Лакан стал первым, кто теоретизировал и детализировал действие этой системы в автобиографическом бреду безумного рассказчика. Под его пером родилась вселенная, наполненная инструментами для пыток, удивительным образом напоминающими аппараты нормализации, описанные в педагогических руководствах, на обложках которых значилось имя Даниэля Готтлоба Морица Шребера, «имя отца», исключенного из «Мемуаров», из «воспоминаний» сына, имя, подвергшееся цензуре[388].

В этом парадокс Просвещения: разумное воспитание оборачивается насилием. Просвещение оборачивается избыточным просвещением, культура – сверхкультурой, и нам предстоит убедиться, «что значительная часть фантазий, галлюцинаций и полных чудес построений Шребера составлена из элементов, в которых без труда можно обнаружить соответствия с частями тела»[389]. Избыточное Просвещение слепит. И уместно будет сказать, что Просвещение, призванное избавить людей от страха, приведет – уже после смерти Шребера – к тому, что «просвещенная планета воссияет под знаком триумфального зла»[390].