Отец Даниэля Пауля Шребера Даниэль Готтлоб Мориц Шребер был известным немецким врачом, социальным педагогом-экспериментатором, доктором медицины и профессором Лейпцигского университета. Отец преподавал в том самом университете, в психиатрическую клинику при котором попадет его сын, в клинику, которой руководит профессор доктор Пауль Эмиль Флексиг. В 1844 году Даниэль Готтлоб Мориц Шребер занимает пост директора Лейпцигского санатория. Его многочисленные научные публикации посвящены здоровью детей и социальным последствиям урбанизации во времена Второй промышленной революции. Самой популярной из его книг стала «Врачебно-комнатная гимнастика» (1855). Через год она вышла по-русски, и свою небольшую рецензию на этот трактат Николай Гаврилович Чернышевский начинает со слов: «Если следовать совету почтенного доктора, издавшего свою книжечку в Лейпциге и ныне переведенную на русский язык, то придется с раннего утра до поздней ночи поднимать руки в сторону, кружить ногами, поворачивать туловище, приседать, махать руками и, кроме этого, ничего больше не делать»[360]. Среди прочих достижений Даниэля Готтлоба Морица Шребера отметим пангимнастикон, аппарат с многочисленными гимнастическими возможностями, многофункциональный тренажер для бодибилдинга и укрепления различных мышц, как сказали бы сегодня. Этому аппарату посвящена отдельная книга Шребера-старшего.

Отец был светилом. Флексиг был светилом. Бог, разумеется, тоже. Да, конечно, это – разные светила, но в то же время они – переходны. Один равен и не равен другому. Так, на взгляд Фрейда, Шребер-старший «вполне подходил для того, чтобы в нежном воспоминании сына, который так рано его лишился, прославляться как бог»[361]. От светила исходит сияние; внутренним оком видит Шребер его сияющий облик. Светило – пункт схождения лучей теологического дискурса с астрономическим. Светило – пункт схождения мужского и женского: если отец и Бог – мужского рода, то Солнце по-немецки – женского. При этом Солнце, die Sonne, близко сыну, der Sohn. У отца-светила сын также должен сиять.

Светила говорят. Солнце Шребера говорит. Солнце говорит со Шребером, протягивая к нему свои лучи. Солнце «говорит с ним человеческим голосом и тем самым предстает перед ним как живое существо или как орган по-прежнему стоящего за ним высшего существа»[362]. Солнце живо. Оно – говорящий орган.

Даниэль Пауль посвящает солнцу одно отдельное небольшое примечание к своим «Мемуарам», в котором первым делом отмечает, что солнце до болезни и после того, как он оказался в психиатрической больнице, – разное. Солнце солнцу рознь. Но, главное, Шребер научился управлять солнечными лучами:

Его лучи бледнели передо мной, если я начинал с ним разговаривать вслух. Я без проблем мог смотреть на солнце, и оно меня ослепляло лишь чуточку, в то время как, когда я был здоров, то, подобно другим людям, не мог на него смотреть прямо и одной минуты[363].

Нужно было заболеть, чтобы совладать с солнечными лучами, чтобы они бледнели от говорящего вслух судьи. Кстати, произошли перемены с солнцем не только в связи с помещением Шребера в психиатрическую больницу, но и в связи с перемещением из одной клиники в другую. Десятую главу «Мемуаров» Даниэль Пауль и начинает с того, что в первые же недели пребывания в Зонненштайн он заметил перемены, произошедшие с солнцем. Солнца в новой клинике стало больше, оно увеличилось в размерах. И это кажется совершенно логичным, если учесть, что Sonnenstein в переводе – солнечный камень[364]. Сюда и должно попадать больше солнечных лучей. В Лейпцигской клинике солнце было явно меньших размеров, и возглавляла его – солнце, а не только клинику – душа Пауля Эмиля Флексига. Именно профессор был фюрером лучей. Теперь же, в Пирне, это был другая душа, чьи нервы Шребер идентифицировал как нервы директора клиники Зонненштайн, доктора Гвидо Вебера. Директор этой больницы тоже сияет в лучах. Светило сменяет светило: «Тайный советник, доктор Вебер какое-то время назад умер и отошел вместе со своими нервами в область блаженства, однако затем вернулся к жизни среди людей»[365] и воссиял.

Доктор Вебер описывает, как доктор Шребер, находясь в больничном саду, часами стоит, не шевелясь, глядя на солнце. Стоит он неподвижно, но на лице его отображаются причудливые гримасы. Более того, он чрезвычайно громко рычит на солнце, по свидетельству доктора Вебера, «выкрикивая в его адрес угрозы и проклятия, бесконечно повторяя одни и те же фразы, крича, что оно должно его убояться, что оно должно скрыться с глаз его, президента сената Шребера, и называет он себя при этом еще и Ормуздом»[366]. Вот что нужно было выкрикивать, чтобы солнечные лучи померкли. Рёв Шребера слышит не только Солнце.

Что еще остается делать, как не рычать на Солнце, если оно заходит? Причина рёва Шребера – отдаление Бога[367]. Как только Шребер ни-о-чем-не-думает, Бог принимает его за безумного и удаляется от него. Солнце уходит. Бог оставляет. Рёв – ответ на увеличивающуюся дистанцию. Лучи меркнут, остается одно – рычать, реветь… Здесь, как мы видим, причина рёва совсем иная, теперь Даниэль Пауль не конкурирует с лучами светила, не стремится заставить их бледнеть.

Связанные с солнцем, с самыми разными светилами, переживания не являются для Даниэля Пауля галлюцинациями. То, что представители медицинской науки называют галлюцинациями, для судьи Шребера – объективные факты, подтвержденные его опытом. Размышляя над вопросами космогонии, над вкладом в творение вселенной Бога и Солнца, Шребер соглашается с тем, что в любом случае в ней остается место для гипотезы Канта – Лапласа. Согласно этой гипотезе эпохи Просвещения, Солнечная система возникла из раскаленной газово-пылевой туманности, вращающейся вокруг плотного ядра. При этом принципиальное значение имеет сила притяжения, благодаря которой в звездной туманности возникает центральное сгущение материи – будущие звезды. Шребер, кстати, тоже обладает силой притяжения. И вновь научный дискурс сплетается с оккультным, божественные лучи притягиваются лучами небесных тел. Напомним, что в законе всемирного тяготения воплотилась Современная наука. Ньютон открыл этот закон, основываясь, в частности, на законах Кеплера. Судья Шребер подтверждает: небо притягивается землей. Земля и Солнце испытывают взаимное притяжение.

Солнце – одна из звезд. Шребер не уверен в том, тождественен Бог небесным телам, в частности, Солнцу, или все же божественные нервы иерархически выше звезд и управляют ими, и в этом случае Солнце представляет собой лишь некую станцию, Station, космическую станцию, через которую божественная чудо-власть, Wundergewalt, направляется на Землю. В одном Даниэль Пауль уверен: «Между Богом и звездным небом существует интимная связь»[368], и сообщения об этой связи через станцию Солнце доходят до земли. На Земле их принимает судья Шребер.

То, что Солнце занимает божественную позицию, объясняется не только сверхъестественными, но и естественно-научными причинами, поскольку его власть, Gewalt, его сила, Gewalt, – свет и тепло, а они в свою очередь – исток всей органической жизни на Земле. Бог-Творец сходится с животворящим Солнцем, не случайно же, как отмечает Шребер, «с древнейших времен многие народы поклонялись Солнцу как богу, и в этом заключается зерно истины, даже если и не вся истина»[369]. Лакан соглашается с Шребером: истина всегда уже не-вся. И в этом случае – тоже.

Не только Бог, но и Солнце разговаривает со Шребером. Причем это продолжается годами. Интересно, что говорит оно на человеческом языке, откуда и вывод Шребера: Солнце «открыло себя как живое существо или как орган стоящего за ним более высокоорганизованного существа»[370]. Солнце и самодостаточное существо, и орган Бога.

Бог – Солнце, окруженное серебряным сиянием моря лучей, занимающих значительную часть небес. Лучи Бога, Отца, устремляются в сторону Даниэля Пауля Шребера. Лучи говорят. Светило разговаривает. Разговор сближает. Лучи манят, притягивают. Даниэль Пауль Шребер со своей стороны также используют силу притяжения, чтобы наладить связь с лучами. Процесс этот между тем небезопасен для Бога:

Растворение в моем теле лучей (оторванных от общей массы божественных нервов) из-за силы моего притяжения означает конец их независимого существования, подобно смерти человека. Само собой разумеется, Бог вынужден был привести в действие все возможные рычаги, чтобы избежать такой судьбы, как исчезновение в моем теле все большего числа частей Его общей массы[371].

Бог и Шребер – два светила, перетягивающих канат власти и контроля. Они – неразлучники, их лучи, их нервные системы связаны интимно-нарциссическими узами. Шребер-младший и Шребер-старший – два светила. Даниэль Пауль Шребер и Пауль Эмиль Флексиг – два светила. Судья Шребер и Солнце – два светила.

Светило не одно. Даже один профессор Флексиг – порой не одно светило. Единица никогда не равна единице. Одно время, по свидетельству Шребера, Флексиг был предводителем двух солнц, одно из которых дает дневной свет.

Светило не одно. Светило несет блаженство, иногда неописуемое, особенно тогда, когда речь идет о женском состоянии блаженства, weibliche Seligkeit, исходящем, например, от другого светила, ночного, Луны. Речь о том, о чем не может быть речи, – о блаженстве лунного света, Mondscheinseligkeit[372].

Светило не одно. Шребер видит на небе сразу два Солнца. Одно – наше, земное, другое – собранные воедино звезды созвездия Кассиопеи. Одна единица одна, другая единица множественная. Здесь включается омофония: два солнца – zwei Sonnen, два сына – zwei Söhne. Не только от отца исходит сияние, и не только от Бога, но и от сына, одного и другого, светила:

Моя голова вследствие массового притока лучей иногда оказывалась окруженной световым сиянием вроде того нимба, что воспроизводится на изображениях Христа, только гораздо богаче и ярче: так называемой лучистой короной[373].

Солнечная корона во времена Шребера астрономам была хорошо известна. Известна она и Шреберу. Его лучистая корона – его близость сыну Бога, Христу, и в то же время – коммуникационное устройство, ведь лучи имеют прямое отношение к телекоммуникации с Богом, к лучевой коммуникации, Strahlenverkehr. Так что это – не просто солнечная корона, а передатчик.

Бог телекоммуникации – отцовская фигура. Вслед за тем, как Фрейд вопреки формальной логике, но в соответствии с логикой психоаналитической утверждает, что в случае Шребера мы остаемся в пределах отцовского комплекса, он с сожалением указывает на нехватку исторического измерения его анализа:

Тому, кто был бы в толковании более дерзким, чем я, или благодаря контактам с семьей Шребера больше бы знал о людях, среде и незначительных происшествиях, наверное, было бы легко свести бесчисленные детали бреда Шребера к их источникам и тем самым выявить их значение, несмотря на цензуру, которой подверглись «Мемуары»[374].

«Мемуары» Шребера подверглись цензуре. Из воспоминаний была изъята третья глава. От нее осталось два маленьких абзаца. В первом из них Шребер сообщает о том, что первые две главы были необходимым предисловием к третьей, в которой он осветил события «касающиеся других членов семьи, события, по всей видимости имеющие отношение к душегубу»[375]. Как видим, история убийства души восходит не только к Флексигу, но и к семье Шребера, или, возможно, точнее – к кому-то из Шреберов, и понятно, к кому.

Между тем Даниэль Пауль Шребер борется за публикацию своих «Мемуаров». Он не только не хочет компрометировать никого из членов своей семьи, но просто не может этого сделать: «я решительно протестую против той мысли, что члены моей семьи могут быть каким-то образом скомпрометированы. Память о моем отце и моем брате, также как и честь моей жены, для меня святы»[376]. Повторим еще раз, единственный человек, который может пострадать от публикации, по мысли Даниэля Пауля, это – Пауль Эмиль Флексиг, да и то не столько он сам, сколько его душа. За публикацию необходимо вести борьбу, потому что в записях заключена истина; и Шребер никогда не согласится с судебными решениями, согласно которым «Мемуары» не следует публиковать, поскольку в них выдаются интимные подробности семьи, содержатся непристойные слова[377], в конце концов, по той причине, что судья Шребер якобы утратил способность различать, о чем можно писать, а о чем нельзя. Что бы ни говорили медицинские эксперты и эксперты судопроизводства, а Шребер уже в декабре 1900 года получил от лейпцигского издателя Фридриха Фляйшера два письма, в которых тот заверял Даниэля Пауля в том, что «Мемуары» будут опубликованы, как только снимут опеку. В другой раз он упоминает еще одного лейпцигского издателя – Наухардта, того самого, как подчеркивает Даниэль Пауль, который опубликовал «Врачебно-комнатную гимнастику» его отца. У отца и сына будет один издатель? Во всяком случае, терять Шреберу нечего: худшее, как он говорит, что может его ждать от публикации, так это то, что его сочтут сумасшедшим, но ведь эксперты и так принимают его за сумасшедшего. Эту мысль он повторяет не раз.

Считается, что ответственность за изъятие третей главы лежит на коммерсанте Карле Юнге, муже старшей сестры Даниэля Пауля Шребера. Ведь в этой главе говорилось о семье, в том числе и о сестрах, Анне, Зидонии и Кларе. Впрочем, изъятия главы из книги родственникам показалось не достаточным. Когда «Мемуары» вышли в свет, они попытались скупить все экземпляры книги, чтобы прекратить ее распространение вообще.