Шребер, с одной стороны, уверяет в том, что его переживания носят сверхъестественный характер божественного откровения. С другой стороны, эти откровения связаны со становлением-женщиной. Что объединяет эти переживания, что их сплавляет воедино? Наслаждение.

Речь уже шла выше о божественном и женском наслаждении. Можно сказать, что наслаждение Шребера не одно. Так, судья различает наслаждение, связанное с созерцанием Бога, и его можно было бы назвать теологическим или даже мистическим, если вспомнить о том, что для Лакана, мистическое наслаждение близко женскому. Это наслаждение не прерывается, не прекращается; оно беспрестанно, ununterbrochenen Genieβen, и безгранично; оно выходит за пределы обыденной жизни человеческих и прочих существ. Согласно заведенному Мировому порядку «души существуют только ради наслаждения, а не ради практических действий, как это происходит с людьми и другими существами на земле»[344]. Наслаждение обнаруживается по ту сторону повседневных земных забот. Наслаждение потусторонне.

Другое наслаждение, о котором пишет Шребер, – наслаждение от полового акта, и его можно назвать сладострастным или половым наслаждением, Geschlechtsgenusse. Это наслаждение, как кажется, отличается от мистического, от потустороннего, но при этом оно ему подобно. Между двумя состояниями нет четкой границы: «утраченное небесное Блаженство само состоит в наслаждении, подобном сладострастному наслаждению, wollustartigen Genieβen»[345]. С другой стороны, сохраняется, как говорит Шребер, существенное различие в том, как используется наслаждение. Если душам сладострастное наслаждение дано в бессрочное пользование и как цель в себе, то людям и другим существам оно дано лишь «как средство сохранения вида»[346]. Цель наслаждения человека – еще и видовая, эволюционная, потому «на сладострастие, Wollust, и налагаются нравственные ограничения»[347]. Ограничения поддерживают напор влечения, которое в телеологии Шребера обеспечивает выживание вида. Но сам он вынужден переживать сексуальные отношения без символического опосредования в реальном. Для Шребера сексуальные отношения существуют, они реальны, и сочетают половое, фаллическое, как сказал бы Лакан, наслаждение с наслаждением безграничным.

И здесь уже ничего не скажешь. Почему? Разве о нем невозможно хоть что-то узнать, невозможно знать, невозможно ничего сказать?

Ответ – нет: мы ничего не можем сказать об этом наслаждении, это другое наслаждение не может быть объектом знания, потому что оно заполняет место знания, которого не существует. Это наслаждение появляется на месте нехватки в знании, оно появляется потому, что там нечего знать. Именно в этом смысле женское наслаждение – это означающее нехватки знания (в Другом). Оно отмечает ту точку, где Другой не знает[348].

Шреберу, как и Лакану, известно, что наслаждение связано со знанием, с мыслями. Вполне можно говорить о наслаждении дискурсом, о наваждении дискурсивного наслаждения, о наслаждении, которое занимает то «место», где уже «нечего знать». Бог не знает живых, и потому требует от живого Шребера мышления мертвых, навязывает ему их язык, не мертвый язык, а язык мертвых:

Бог, который в обычных обстоятельствах поддерживает связь только с душами и трупами, чтобы вытягивать из них нервы, вообще не понимает потребности настоящего живого тела и обращается со мной как с душой, а иногда как с трупом, и полагает, что Он может навязать мне способ мышления и чувствования душ, их язык и т. д., и требует от меня постоянного наслаждения или постоянного мышления и т. д. и т. п.[349]

Так связанными оказываются непрестанное наслаждение, beständiges Genieβen, и постоянное мышление, beständiges Denken. Бог удовлетворен тем, что в теле Шребера имеется сладострастная душа, Seelenwollust, которая открывает доступ к наслаждению, и тем, что мышлению Шребера удается сформулировать свои мысли в словах. В то же время Шребер понимает, что человеческому существу недоступна непрерывность – ни в наслаждении, ни в мыслях. Наслаждение прерывается, мысли дискретны. Все строится на интервалах. Впрочем, то, к чему душам открывается доступ после смерти, Шребер переживает при жизни; и Бог мертвых ему в помощь. Трансгрессия предела жизни и смерти заставляет его наслаждаться. Он не просто пребывает в междуцарствии, между живыми и мертвыми, он пересекает границу в обе стороны, пересекает по линиям наслаждения. Наслаждение само по себе трансгрессивно, и оно протекает между жизнью и смертью, можно сказать, в сторону смерти: «измерение наслаждения для тела, это измерение нисхождения к смерти»[350]. Нисхождение к смерти – восхождение к преддверию небес.

Политика Бога – политика наслаждения. Вопрос этот вполне можно рассматривать сквозь призму биополитики Мишеля Фуко. Более того, в случае Даниэля Пауля Шребера речь идет о сплетении медицинского дискурса с дискурсом политическим. Медикализация политики и политизация медицины в этом случае налицо. И к этому вопросу мы еще вернемся, когда обратимся к судьбе психиатрической больницы Зонненштайн.