Получается, Конец света – в полном смысле слова еще не совсем конец. Конец света – реорганизация света и тьмы. Лучи либидо сняты с объектов внешнего мира, однако не скажешь, как подчеркивает Фрейд, что параноик совсем утратил интерес к окружающему миру. Тем более что реконструкция предполагает восстановление отношений с окружающим миром, с окружающими людьми. Либидо-лучи устремляются вовне.

Образование «системы Шребер» бросается в глаза Фрейда. Эта система включает все элементы синтезируемого нарциссизма. Его собственное я то разлетается на части, то вновь собирается. Его космическое тело то сжимается до точки, то рассыпается на элементарные частицы того, что Лакан называет распавшимся на части телом, corps morcelé. Шребер то появляется, то исчезает в замещении двойниками. Он вновь и вновь переприсваивает собственное я в бес-порядке единого.

Реконструкция – система, но не завершенная. Все элементы связаны между собой, но не в застывшем порядке. Все имеет свое место в общемировой картине, в картине Мирового порядка, но его окончательно не занимает. Система Шребера пребывает в движении. Перестройка всегда уже в действии, не в достижении цели, но в движении к ней. Все имеет «надлежащую миропорядку цель, weltordnungsmäßige Zweck», – так говорит приближающийся Шребер.

Элементы системы Шребера – планеты, звезды, боги, испытуемые души, маленькие человечки, наспех сделанные люди… – скользят, смещая и замещая один другой, устанавливая режим бесконечного восполнения. Части никогда не преобразуются в целое. Части и «есть» целое. Порядок системы в космическом бес-порядке. Космос Шребера пребывает в удвоении и восполнении. Расщепления, удвоения, восполнения – черты его системы.

В теории Фрейда паранойяльная систематизация – функция инстанции предсознательного, которая осуществляет вторичную переработку. Её цель – связывание, стягивание, соединение элементов в систему. В «Толковании сновидений» Фрейд сравнивает вторичную переработку сновидений с систематизацией, осуществляемой философом, штопающим концептуальными заплатами и лоскутами пробелы в мироздании. Систематизация достраивает незримый мир. Она – наследник нарциссического синтеза. Шребер этот синтез никогда не завершает. И еще: сновидения, с точки зрения Шребера, – это продукт вибрации нервов спящего человека, которая производится извне, внешней машиной влияния, но при определенных обстоятельствах они вызываются коммуникацией с душами умерших, впрочем, мертвые родственники тоже пользуются нервной связью, Nervenanhang.

В 1912 году Фрейд пишет «Приложение» к Случаю Шребера и книгу «Тотем и табу». В этом труде по психоаналитической антропологии он делает важное для нас утверждение:

Интеллектуальная функция в нас требует унифицирования, связанности и понятности от любого материала восприятия или мышления, которым она завладевает, и не боится создать неправильную взаимосвязь, unrichtigen Zusammenhang, если вследствие особых обстоятельств не может ухватить правильную. Такие системные образования мы знаем не только из сновидения, но и из фобий, навязчивых мыслей и форм бреда. При заболеваниях, которые сопровождаются бредом (при паранойе) самым очевидным является системное образование[262].

Шреберу, конечно же, хорошо известно, что «его считают параноиком»[263]. Параноик сконцентрирован на своем собственном я, он центрирован своим я, тем самым, вокруг которого вращается мир. Однако здесь содержится заблуждение, и Лакан говорит от лица Шребера: «это не я отношу все происходящее к себе самому, это он, тот Бог, что непрерывно говорит внутри меня посредством своих агентов и продолжений, все относит ко мне»[264].

С такой точки зрения истина Шребера – центр мира не он, а воображаемый Другой, тот, кто говорит, а еще точнее говорит то множество других, на которых распадается воображаемый Другой. И эта диспозиция не противоречит еще одной: «В бредовой речи Другой действительно исключен и никакой истины позади нет»[265], исключен символический Другой, и Шребер «выговаривается маленьким другим, призраками другого или, пользуясь выражением, которое употреблял в отношении всех попадавшихся ему людей Шребер, никчемными, или недоделанными людишками»[266], наспех сделанными людьми, куклами, марионетками.

Воображаемый Бог распадается на множество других, на говорящих агентов и говорящие продолжения. Им и показано говорить: продолжения, prolongements, о которых говорит Лакан в связи с говорящим Богом Шребера, – это маклюэновские технологические расширения средств телекоммуникации, которые по-французски как раз les prolongements technologiques de l'homme[267]. Другой – ортопедическое продолжение себя, и голос как объект а – продолжение, удвоение голоса себя Другого, голоса, который всегда уже не только отправляет сообщение, но его же одновременно и получает:

Шребера возмущает, как видите, что голос настойчиво относит к нему самому всё, что бы он ни собрался сказать. Перед нами, ясное дело, лишь игра призраков, но согласитесь, что он не обычный призрак, этот Другой, этот чужак и странник, вечно пытающийся спровоцировать у потенцированного, так сказать, субъекта чувство, что на него направлен, к нему сходится весь внешний мир, хотя сам субъект, субъект, утверждающий себя в качестве я, этому энергично противится[268].

К кому сходится весь внешний мир? К Шреберу? К Богу? К какому? Бог не один и не един. Он распадается на нижнего Бога, Аримана, который, согласно голосам, освещает и согревает нашу планетарную систему, и верхнего Бога, Ормузда, который держится на расстоянии, вероятно, освещая и согревая другую систему. Здесь и обнаруживается правота той мысли, что раскол в Мировом порядке затрагивает не только конфликт Бога и человечества, но и раскол в самом Боге. Бог отделен и отдален от самого себя.

Шребер отличает лучи и голоса Богов. У Аримана и Ормузда не похожи ни лучи, ни голоса. Верхний и нижний Бог появляются на небе попеременно с короткими интервалами. Понятное дело, их мерцающее явление связано с небесами, а именно с передними и задними областями неба. Оказавшись в клинике Зонненштайн, судья Шребер отмечает истощение передних областей Бога, в то время как его задние области впервые выходят на передний план. Тогда-то ему и явился Ариман. Даниэль Пауль увидел Его в сиянии лучей, узрел своим внутренним, духовным оком, или, как он поясняет, Ариман, как в зеркале «отразился на моей внутренней нервной системе»[269]. К тому же явление его сопровождалось не обычным шепчущими голосами, а могучим басом. Этот могучий бас прозвучал на фоне зеркальной проекции Верхнего Бога прямо на нервную систему Даниэля Пауля Шребера. Его нервная система – сцена оперного театра небес.

Если Аримана Шребер созерцает в зеркальной проекции внутренним, духовным глазом, geistige Auge, то Ормузд доступен взору телесного глаза, leibliche Auge. Поясняя различие в способах видения, Даниэль Пауль пишет, что телесный взгляд не способен видеть тело внутри. Для обзора внутренних органов служит духовный глаз, и в помощь ему – лучи, обеспечивающие освещение внутренней нервной системы. Лучи эти вполне напоминают рентгеновские. Шребер понимает, что в обычных обстоятельствах человеческое восприятие опосредовано пятью органами чувств. Однако поскольку случай Даниэля Пауля особенный в силу лучевой коммуникации, то и голова его также освещена изнутри лучами. Так работает его нейро-проекционная технология репрезентации. Он способен получать световые и звуковые сигналы, которые «проецируются лучами прямо на мою внутреннюю нервную систему, и участие внешних органов зрения и слуха не требуется. Я вижу такого рода события с закрытыми глазами и слышу звуки, в данном случае „голоса“, даже если бы мне герметично запечатали уши»[270]. Нервно-лучевая коммуникация не связана с обычными органами чувств.

Духовный глаз позволяет видеть не только внутренний мир, но и приближение лучей. Он видит, как нити-волокна протягиваются с гигантского расстояния, из-за горизонта к его голове, как они входят в голову, принося с собой голоса и трупный яд. Вся эта сверхъестественная коммуникация заставляет Даниэля Пауля Шребера страдать. Что хорошего могут сообщить голоса? Что приятного в трупном яде? Хуже того, какую ему приходится испытывать боль оттого, что через его тело проходят линии связи.

Шребер также отмечает, что линии коммуникационных передач, то есть нити-волокна, идущие от Солнца и других звезд к его голове, никогда не представляют собой прямые линии. Они искривляются, они образуют петлю, параболу; Шребер сравнивает их с движением колесниц во время игр в Древнем Риме, объезжающих вокруг меты: «Я отчетливо вижу эту петлю или параболу в голове (с глазами, открытыми на небо)»[271]. Линии связи представляют собой коммуникационную петлю: сообщение огибает объект и возвращается к себе, голос огибает объект и возвращается к себе, либидо огибает объект и возвращается к себе.

За пять лет знакомства с Ормуздом и Ариманом в их отношении к Шреберу произошли перемены. Оба Бога, если и продолжали ему вредить, то на уровне мелких проделок. Даниэль Пауль пишет, что такие перемены он предвидел, и в качестве доказательства цитирует самого себя пятилетней давности. Он приводит запись номер xvii от 8 марта 1898 года:

Мы хотели бы выразить мнение посредством догадки, что, возможно, даже задний Ормузд утратит интерес к расстройству сладострастия, подобно тому, как задний Ариман утратил его за последние два с половиной года, так что внутреннее сладострастие, преображенное и облагороженное человеческой фантазией, стало приносить куда больше возбуждения, чем внешняя е…ля, враждебная Мировому порядку[272].

Отметим два момента. Во-первых, и Ормузд, и Ариман могут быть задними, и в этом различия между ними сглаживаются; но в то же время получается, что и один Бог, и Другой могут быть передними. В итоге как минимум четыре ипостаси: передний и задний Ормузд, а также передний и задний Ариман. Можно истолковать прилагательное «задний» и как то, что Ариман и Ормузд могут явиться задом, а могут передом. Бог сзади отличается от Него же спереди. Топологией-типологией богов дело не заканчивается.

Во-вторых, сладострастие может быть внешним и внутренним. Источником внутреннего сладострастия служит тело Шребера. Выражение «внешняя е…ля, враждебная Мировому порядку», “äuβere weltordnungswidrige F…erei”, имеет отношение к наблюдению судьи Шребера, согласно которому ощущение сладострастия возникает, когда чистые лучи принимаются за переработку гнилой материи. Что касается грубых слов, то, конечно же, судья не несет за них ответственности. Сам он не сквернословит. Эти слова – «е-ля», «е-ться» – тысячи раз он слышал от голосов, и в заметке номер xvii он использовал их, «чтобы указать на противоречащее Мировому порядку поведение лучей»[273]. Божественные лучи сквернословят.

Ормузд и Ариман не только обращаются к Шреберу. Он не просто слышит их голоса, их фразы, типа «Знание и способности ни в коем случае нельзя утратить», «Сон должен наступить», «Всякая бессмыслица снимается», «Постоянный успех на стороне человека» и т. д. Верхний и нижний Бог пользуют Шребера как переговорное устройство. Телетехника Шребера сокращает расстояние между Ормуздом и Ариманом, между передним и задним, между верхним и нижним. Боги переговариваются между собой через голову-передатчик Шребера. Нижний Бог отправляет сообщения, адресованные своему, как говорит Даниэль Пауль, коллеге через голову Шребера, который слышит: «Не забудьте, что Вы связаны с концепцией душ», «Не забудьте, любое представление, alle Darstellung, – бессмыслица», «Не забудьте, конец света – противоречие в себе». Кроме того, верхнему Богу нравится заставлять людей вокруг Шребера произносить фразы, которые принадлежат записанному материалу, Aufschreibematerial, и материалу голосовому, Stimmenmaterial, нижнего Бога. Боги на пару забавляются с письмом и речью. Один Бог заставляет звучать записанные фразы Другого.

Какие фразы принадлежат записанному материалу Аримана? Шребер упоминает: «электрический свет», «железную дорогу», «колоссальные силы» и «безнадежное сопротивление». Судья делает акцент на повторении, на том, что слова эти навязчиво повторяются в разговоре за столом во время обеда у директора психиатрической больницы. Связаны эти фразы с содержанием разговоров за столом или нет, неизвестно. Неизвестно и то, произносит ли что-то из записанного Ариманом материала Даниэль Пауль или нет. Важно, пожалуй, обратиться к самому материалу и сказать, что два важнейших медиума, радикально изменивших устройство мира, модифицировавших пространство и время, трансформировавших заданные природой ритмы дня и ночи – электрический свет и железная дорога – представляют собой настолько колоссальные силы, что противостоять им безнадежно. Новая машина влияния запущена, и судья Шребер обращается к сверхъестественному. Разве электричество и железнодорожное движение не сверхъестественно, не чудесно? Даниэль Пауль обращается к богам и божественной технике.

Не скажешь, что Бог один, но и что их два не скажешь. Размышляя над иерархией Царства Божьего, судья Шребер пишет об «удаленном Боге», “Der entfernte Gott”. Удаленный Бог – это Бог, отдалившийся от Шребера. Отдаление требует приближения, и налаживается нервно-лучевая телекоммуникация. При этом не стоит представлять себе эту коммуникацию как связь между двумя людьми, будто один звонит другому, и другой снимает трубку. Бог Шребера не антропоморфен, не воплощен в каком-либо одном существе, Он – не один: «Не следует мыслить Бога как существо, ограниченное в пространстве границами тела, подобно человеческому существу, о Нем стоит думать как о „Множестве в Одном или как Одном во Множестве“, “Vielheit in der Einheit oder eine Einheit in der Vielheit”»[274].

Не скажешь, что Бог один, но и что их два не скажешь. С одной стороны, они образуют единство, Einheit всемогущего Бога; с другой, «в отношениях друг с другом проявляется особенный эгоизм каждого и особенное влечение самосохранения каждого»[275]. Такая вот воображаемая диалектика двух эго. У Даниэля Пауля нет сомнений, что и в отношениях с ним Богом движет эгоизм. Хотя бы по той причине, что «эгоизм, особенно в форме влечения самосохранения, Selbsterhaltungstrieb, требующего от человека в определенных обстоятельствах ради своего существования приносить в жертву чужие существа, является неотъемлемым свойством всех живых существ»[276]. Бог позволил себе привлечься к человеку, к Даниэлю Паулю Шреберу, но при этом он должен заботиться о самосохранении, и Шреберу приходится страдать от божественного эгоизма, Egoismus Gottes: «Эти эгоистические действия практиковались против меня годами с крайней жестокостью и бесцеремонностью подобно тому, как хищник поступает со своей жертвой»[277]. Так нарушается Мировой порядок. Бог с ним в конфликте и тем самым в конфликте с Самим Собой, «со Своим собственным Бытием, со Своими собственными силами»[278]. Бог конфликтен, амбивалентен, антагонистичен. Он и Един, и не антропоморфен и в то же время ведет себя как господин с рабом, как преследующий двойник расколовшегося эго. Бог распадается, и Лакан представляет этот распад так:

Единый в своей Множественности, Множественный в своем Единстве (именно такими атрибутами, следуя Гераклиту, наделяет его Шребер), Бог этот, разделившийся в себе на целую (заслуживающую отдельного исследования) иерархию царств, вырождается в ряд вороватых существ, всякую идентичность между собою утративших[279].

Бог не один. И Он не в одном месте. Он парит над «преддверьями небес», зависает над небесным влагалищем. Так пишет судья Шребер и тотчас добавляет, что есть два божьих царства – переднее и заднее. Царство делится, и царства соотносятся с разделением Бога на нижнего, Аримана, и верхнего, Ормузда. На сей раз эти божества заняты расовым вопросом. Нижний Бог испытывает притяжение к расе брюнетов, то есть к семитам, а верхний тянется к расе блондинов, то есть к арийцам. Это разделение Бога Шребер обнаруживает во многих религиях. Так Ормузду соответствует германский Бальдр, славянский Белобог, греческий Посейдон и римский Нептун; а Ариману – Один германцев, Чернобог славян, Зевс греков и Юпитер римлян. Разделение Бога надвое, дальнейшее дробление богов, образующее разлетающееся тело corps morcelé, не было придумано Шребером, он узнал о нем, как обычно, от голосов. Так же как и о действии в Мировом порядке биполярной силы расового притяжения.

Стоит обратить внимание на стремление Шребера точно датировать то или иное событие. Он все же не просто воспоминания пишет, а составляет исторический документ, протоколирует события; и дело не в субъективных переживаниях, дело в объективно существующем положении дел. О том, что Бог разделен на Аримана и Ормузда, голоса сообщают ему в начале июля 1894 года. И этому событию разделения предшествует произошедшее в марте 1894 года истощение переднего Царства божьего, с которым Шребер был раньше на связи. Связь разладилась.

Ариман и Ормузд «явились на сцене» в один из июльских дней 1894 года в таком великолепии, что даже Флексиг и фон В., бывшие на тот момент «испытуемыми душами», оставили на время свои издёвки над всемогуществом Бога (каждый «фюрер лучей», “Strahlenführer”, в том числе и Флексиг, обычно вел себя так, будто сам – всемогущий бог). Ариман явился ночью, а Ормузд днем, когда Шребер находился в саду в сопровождении санитара М., который был «наспех сделанным человеком», что спасло его от ослепления открывшимся Даниэлю Паулю зрелищем Бога, занявшего где-то шестую-восьмую часть неба.