Собственное я – двойник. Однажды голоса сообщали Даниэлю Паулю Шреберу о существовании другого Даниэля Пауля Шребера. Интересно, что этот другой Шребер – не просто двойник, еще один Шребер в пространстве, но двойник во времени. Другой Даниэль Пауль Шребер существовал когда-то ранее, он принадлежит другому поколению, Geschlecht. Двойник Шребера предшествует собственно Шреберу. Шребер уже жил и уже умер. Другой Шребер. Причем, он отличался незаурядными интеллектуальными способностями, которыми был наделен в куда большей степени, чем «сам» Шребер. Время между поколениями снимается. Если в этом случае и можно говорить о времени, о его промежутке между одним Шребером и другим, то о времени становления пространства генеалогического древа. Имена Отца не могут урегулировать межпоколенческие отношения, фамильное древо не выдерживает диахронии, и с родословной случается имплозия.

Двойник при этом не лишен пола, Geschlecht, но не в том смысле, что он женщина или мужчина. Пол неразрывно связан с поколением, пол вписан в размышления судьи Шребера о поколениях, другое дело, что он не устойчив, что он может в его генеалогическом видении меняться. Если истощается пол, истощается и род. Эрик Сантнер обращает внимание на то, что Фрейд, подчеркивая особенный интерес Шребера к титулам, именам, наследию, роду, пишет, что род его находится под угрозой вымирания, sein Geschlecht drohte auszusterben. Geschlecht – пол, род, поколение[221]; и

Шребер невольно и неохотно обнаруживает нечто весьма примечательное по поводу отношений между символической функцией и сексуальностью: кризис символической функции – регистрации в символической сети посредством имен и титулов – может проявляться в царстве сексуальности, или, если воспользоваться термином Фуко, в качестве сексуальности[222].

Geschlecht – место сборки власти и сексуальности, место схождения воображаемой функции порождения и наслаждения полом в его отходе от символической кастрации. Воображаемые статусы, титулы, родословная необходимы судье Шреберу, чтобы легитимировать себя при отброшенной функции отца, при том что сам он не занимает символическое место отца, сам он – тупик в генеалогической трансмиссии. Еще одним эффектом отбрасывания при расстройстве нарциссического регистра становится явление двойника.

Даниэль Пауль Шребер поражен следующим своим открытием: в его роду, Geschlecht, что ему совершенно точно известно, не было никакого другого Даниэля Пауля Шребера. Заключению Шребера по поводу этого хронологически предшествующего на генеалогическом древе двойника следующее: «думаю, буду прав, если приму этого другого Даниэля Пауля Шребера [ein anderer Daniel Paul Schreber] за указывающего на меня самого в состоянии полного владения моими нервами»[223]. Другой Шребер – идеал-Шребер, овладевший собой прямой наследник нарциссизма, отброшен во времени назад, в золотые времена. И времена сгущаются: другой Шребер – тот же самый Шребер, но совладавший с нервами, овладевший собой идеальный воображаемый двойник, призрак из идеального прошлого.

Воображаемый двойник начинает складываться, синтезироваться в зеркальную фразу. Именно в связи с ним возникает эффект конститутивного воображаемого отчуждения. Воображаемый двойник преследует. Он – преследующий двойник, Doppelgänger. Он – агент бреда преследования. Так мы возвращаемся к паранойе.

Механизмом образования паранойи, по Фрейду, является проекция. Почему? Потому что собственное я собирается в месте другого за счет проекции. Вот ключевая формула Фрейда: «Я прежде всего телесно, оно не только поверхностное существо, но даже является проекцией некоторой поверхности»[224]. В отличие от Фрейда, Лакан будет понимать проекцию не как механизм образования паранойи, а как механизм, позволяющий соотнести части своего нескоординированного тела с собранным телом другого, будь то другой человек или отражение в зеркале. Проекция – воображаемый механизм, механизм нарциссический, включающий транзитивизм отношений с другим, а отбрасывание – совсем другой механизм, который действует по ту сторону воображаемого.

Более того, Лакан разводит в стороны две проекции, при неврозе и психозе. Проекция в психозе – «это механизм, благодаря которому все, что оказалось подвержено Verwerfung, то есть все, что по отношению к структурирующей субъект общей символической деятельности оказалось снаружи, возвращается к нему извне»[225]. Лакан соотносит механизм образования психоза не с проекцией, а с отбрасыванием, Verwerfung, и отброшенное – в отличие от вытесненного, которое возвращается «изнутри», возвращается «извне». В первом случае возвращается то, что уже было символизировано, вытесненные травмирующие представления, во втором – отброшенное возвращается из реального как галлюцинация. Речь при этом не идет о том, что при психозе нет работы вытеснения. Лакан со ссылкой на Фрейда говорит о вытесненном и его возврате в случае психоза. При этом принципиально важно различие в судьбе вытесненного при неврозе и психозе:

В случае неврозов, вытесненное возвращается in loco, там, где оно было вытеснено, то есть в среде символов, в среде, в которую человек интегрирован и в которой он участвует как деятельное лицо и актер. Оно возвращается, повторяю, in loco, и возвращается в маске. В психозе вытесненное, если мы сумеем правильно читать Фрейда, возвращается in altero, в воображаемом, и без маски[226].

Возврат вытесненного без маски не противоречит возврату отброшенного. В первом случае символический материал идет на построение бредовой воображаемой конструкции, а во втором имеет место галлюцинаторный возврат отброшенного из реального. Интересно, что Лакан говорит не о бреде, а о фантазии. Причем о фантазии говорящей, и связана она с еще одним двойником, с еще одной нарциссической формацией, к которой возвращаемся теперь и мы, – с идеальным я:

Я [ego] никогда не бывает одно. У него всегда есть странный двойник, идеальное я [le moi idéal] <…>. Феноменология психоза много свидетельствует о том, что это идеальное я говорит. Это фантазия, но в отличие от фантазии, или фантазма, которые мы обнаруживаем в феноменах невроза, это фантазия, которая говорит, – точнее, это фантазия проговариваемая[227].

Фантазию выговаривает идеальное я. Именно эта инстанция раздувает бред величия. Сочетание нарциссического бреда величия с нарциссическим бредом преследования – неизбежная и необходимая формообразующая фаза рождения собственного я. И в этом смысле паранойя – норма. И тот и другой бред связаны с фигурой другого. Этот зеркальный другой – место рождения собственного я, место, в котором я в нераспознавании другого признает себя, и делает это, по словам Лакана в «Стадии зеркала», с ликованием. Этот же зеркальный другой – преследующий двойник, враждебный и неустранимый, и здесь уже не до ликования. Именно в нарциссическом регистре осуществляется сборка иллюзорно целостной личности. Вывод Лакана логичен: паранойяльный психоз и личность – одно и то же. Одно и то же – творение нарциссического синтеза. Паранойя как расстройство нарциссизма – расстройство психического синтеза. Этот синтез призван собрать собственное я по контурам ортопедической проекции. Этот синтез и создает то представление, которое в психологии именуется личностью. 16 декабря 1975 года Лакан скажет в связи со своей диссертацией «О паранойяльном психозе в его отношении, как я тогда говорил, с личностью»: «Если я так долго сопротивлялся её переизданию, то исключительно потому, что у паранойяльного психоза с личностью нет никаких отношений по одной простой причине, это – одно и то же»[228]. Шребер – личность. Не случайно паранойя зачастую выпадает из психиатрического поля зрения, о чем и сообщает в суд доктор Вебер: «некоторые случаи паранойи оказываются вне компетенции врачебного опыта, остаются за его пределами, возможно, заметны исключительно ближайшему окружению»[229].

Личность – синтез собственного я, и возникающая система не ограничивается «внешним» синтезом тела. Система пронизывает тело, и в авто-поэтической обратной связи все происходящее регистрируется системой записи, Aufschreibesysteme. Эта безличная, автоматическая запись – запись Бога в книге судеб, регистрация жизни-и-смерти; эта

«система записей», Aufschreibesystem, где хранятся человеческие действия и мысли, действительно напоминает слегка дневник нашего детского ангела-хранителя, но на библейское испытание сердец и утроб здесь нет и намека[230].

Система пишет. Система пишется, и выписывается, в том числе и система нервная. Нервная система Шребера встроена в нервную систему Бога. Похоже, у Шребера с Богом одна кожа, да и та как поверхность, разграничивающая внешнее и внутреннее, снимается. Нервы оголяются. Нервы сплетаются. Нервы говорят. Нервы шалят. Нервы преобразуются. Нервы мужские превращаются в нервы женские. Внешний мир – проекция, и Шребер рисует себя в воображении с женской грудью и женскими половыми органами. Он видит свое женское тело. Что видит, то и чувствует. Нарциссический, идеальный образ тела – женский.

Судья Шребер видит, как наступает Конец света. Он его чувствует. Его переживает: «Он не мог усомниться в том, что за время его болезни мир погиб, а тот мир, который он видел теперь перед собой, уже был не тот, что прежде»[231]. Шребер – свидетель Апокалипсиса, ему жить после болезни в постапокалиптическом мире.