Доктор Вебер, описывая состояние Шребера, напоминает: паранойя характеризуется тем, что «центром представлений больного всегда является собственная персона»[188]. Эта собственная персона – собственность, то, что еще необходимо присвоить, и то, что можно потерять. Вокруг этой нарциссической оси собственного я и реконструирует себя Даниэль Пауль Шребер. Вокруг этой оси вместе с собой создается мировоззренческая система. Собственное я не только в себе, оно – в другом, в других. Оно расширяется. Он склонно к постоянному распространению. Оно – повсеместно: «в окружающем его мире нет ничего, чем он, определенным образом, не был бы сам»[189]. В центре мира Бог, и там же Шребер. Они делят центр:

Поскольку Бог вошел в нервный контакт исключительно со мной, я стал для Бога единственным человеком, или, попросту говоря, человеком, вокруг которого все вращается, к которому все происходящее должно иметь отношение, и кто, с его собственной точки зрения, должен также соотносить все вещи с собой[190].

Да, Даниэль Пауль не хуже доктора Вебера или доктора Лакана понимает, что таков его симптом: «всё, что происходит, имеет отношение ко мне»[191]. Почему? Потому что установление связи между собой и всем происходящим вокруг, понимает Шребер не хуже любого профессора психиатрии, – «обычное дело среди душевных больных»[192]; впрочем, далеко не только среди душевных больных, среди тех, кто признан властным дискурсом в качестве таковых.

Судья также понимает, что не сам он поставил себя в центр мира. Его я – исключительно, но не в силу его собственного воображения. Шребер избран Богом. Бог вышел на связь с ним, а не с кем-то еще. Бог сделал его я исключительным. Избрав, Он исключил Даниэля Пауля из обыденного мира и включил его в Свое мировоззрение. Чье собственное я при таком раскладе в центре? Оба. У воображаемой системы не два центра, но и не один.

В ходе реконструкция себя и Мирового порядка выстраивается теория Даниэля Пауля Шребера, своеобразная тотальная система. Бог, между прочим, вступив с ним в отношения, нарушил установленный Мировой порядок. Именно Бог развязал против судьи Шребера политику преследования, verfolgten Politik. Именно Он ответственен за включение системы записи, Systeme des Aufschreibens. Система всеохватна. Мировоззрение тотально.

Тотальность системы Д. П. Шребера в ее целостности и герметичности, причем герметичность сохраняется при центробежном расширении и постоянных трансформациях системы, при её удвоениях и раздвоениях. Тотальность системы поддерживается связностью её дискурсивных элементов; и любой новый элемент немедленно обретает каузальные основания для включения в систему. Система не стабильна, но тотальна. «Не думаю, – пишет Элиас Канетти, – что когда-либо живший параноик, годами в качестве такового содержавшийся в лечебнице, изложил свою систему с подобной полнотой и убедительностью»[193]. Тотальность системы центрируется фигурой воображаемого собственного я, и всё, что происходит во внешнем мире, имеет прямое отношение к миру внутреннему. Границы между мирами снимаются.

Система Шребера находится в состоянии постоянной пересборки. Её основные элементы – Шребер, Мировой порядок, божественные лучи, души, нервы, Ариман, Ормузд, Флексиг. Отношения регулируются силами, которыми располагают элементы. Силы эти – отталкивания и притяжения. Один и тот же элемент может быть как враждебным, так и дружественным. Голоса то и дело повторяют фразу: «Были образованы две партии». И Шребер понимает, что вся политика Бога нацелена на лишение Даниэля Пауля разума. Впрочем, Бог может оказаться и на стороне Шребера, к тому же, Бог – не один. Тотальность системы не означает ни того, что она завершена, ни тем более того, что она стабильна. Система характеризуется, в частности, тем, что Бог проводит в отношении Шребера «половинчатую политику», «“Halbschürigkeit” der Politik»[194]. То Он на стороне Даниэля Пауля в борьбе с наспех сделанными душами, то на стороне противоположной. То Он на стороне Мирового порядка, то – на противоположной. Такова половинчатая политика в отношении Шребера. Такова система, пребывающая в состоянии постоянного становления и одновременно постоянного распада.

Читая «Мемуары» Шребера, Фрейд идет в своем анализе вслед за его текстом, но не стремится превратить аналитический процесс в законченную систему. Осознавал это в деталях Фрейд в каждом отдельном клиническом случае или нет, но письмо его каждый раз продвигается к разомкнутой, фрагментарной дискурсивности, следующей принципу «возможно и другое толкование». В последнем абзаце своих «Психоаналитических заметок об одном автобиографически описанном случае паранойи» он мимоходом упоминает, что труд его «опять представляет собой лишь фрагмент некой большей взаимосвязи»[195]. И Фрейд меньше всего хочет добиться полноты, целостности, законченности.

Одна из причин, по которой Фрейд не хочет превращения психоанализа в философию, в мировоззрение – система, ее завершенность, закрытость, полнота, близость паранойяльному бреду. В связи с устремленностью философии к тотальному мировоззрению он не раз вспоминал строки стихотворения Генриха Гейне «Возвращение домой»: «Он старым шлафроком и прочим тряпьем прорехи заштопает у мирозданья». Лакан настаивает на том, что книга Шребера «нисколько не уступает в связности большинству из современных нам философских систем <…>. Я не думаю, что система Шребера чем-то хуже построений других философов»[196].

Система Шребера поддерживается точкой зрения Бога. Центром сборки системы оказывается то точка зрения Шребера, то точка зрения Бога. Центр – то в системе, то вне ее, точнее, система то внутри и снаружи; быть вне себя – то же самое, что быть в себе. Точка не остается неподвижной, не фиксирует свой взгляд. Бинарные оппозиции то и дело переворачиваются: политика преследования оборачивается политикой оставления, “liegen zu lassen”. Бог не только преследует, но и покидает, приближается и удаляется. Именно Бог, на взгляд доктора Вебера, является точкой роста бредовой системы. Другое дело, что не скажешь, где в пространстве эта точка.

Именно собственное я оказывается в центре внимания при психозе, ведь именно эта инстанция на границе миров, именно она отвечает за связь с внешним миром, именно она в случае Шребера не выполняет свою разграничивающую роль. Точнее, ее роль не фиксируется означающим имени отца. Субъект призван заново себя реконструировать, начиная с того, что можно назвать «началом», а именно с нарциссической пересборки себя и мира. Мир собирается заново, и в первую очередь он заново собирается на других основаниях. Пересмотру подвергаются именно причинно-следственные связи. 25 мая 1897 года в своей ранней рукописи, посвященной паранойе, Фрейд отмечает как раз то, что смещению при паранойе подвергается каузальный порядок[197].

Реконструкция – реорганизация отношений с другими. При паранойе восстанавливаются идентификации с теми, кто был любим в детстве, собственное я при этом дробится на части. Восстановление связей с другими – фрагментация себя в других. Судья Шребер оказывается между собой и другими, между собственными я и зеркальными объектами отождествления. Реконструкция не может быть окончательно завершена, она может быть успешной только в какой-то мере, поскольку, по словам Шребера, с миром произошли «глубочайшие внутренние изменения». Реконструкция не может завершиться из-за внутренних изменений во внешнем мире.

Одно у Фрейда не вызывает сомнений, а именно: «То, что мы считаем продуктом болезни, бредовым образованием, в действительности представляет собой попытку исцеления, реконструкцию»[198]. На каком основании у него эта психоаналитическая уверенность? На каком основании он основной симптом, к ужасу многих психиатров, называет «попыткой исцеления»? На том, что вытесненное возвращается посредством проекции, и либидо вновь обращается к тем, кого оно ранее оставило. Болезнь – не болезнь, а попытка реконструкции. Либидо в такой прорегрессии направляется на творение себя и мира. Паранойяльный бред воспроизводит акт творения культуры. Акт не завершается. Он совершается. Вновь и вновь. Реконструкция системы предполагает возврат либидо внешним объектам и отмену вытеснения, того самого вытеснения, что создало представление о гибели мира, о катастрофе, в результате которой выжил только Шребер. Парадокс в том, что паранойяльно-нарциссическое либидо восстанавливается через нагрузку внешних объектов.

Именно благодаря Шреберу Фрейд начинает формулировать нарциссизм как особую фазу становления субъектом. Он называет эту фазу нарцизм (что, хоть и менее корректно, на слух Фрейда, чем нарциссизм, зато более кратко и благозвучно) и говорит о ней как о неизбежном и необходимом переходе от аутоэротического хаосмоса к эдипальному выбору другого в качестве любовного объекта. Именно в случае Шребера Фрейд выдвигает гипотезу с очень далеко идущими последствиями как для понимания человеческого субъекта, так и для дальнейшего становления психоанализа:

находящийся в развитии индивид, который объединяет свои аутоэротически работающие сексуальные влечения в некое единство, чтобы заполучить объект любви, сначала выбирает объектом любви себя самого, свое собственное тело и только затем переходит от него к выбору объектом постороннего человека. Возможно, эта фаза, выступающая посредником между аутоэротизмом и объектной любовью, в нормальных условиях является необходимой; похоже на то, что многие люди задерживаются на ней необычайно долго и что многое от этого состояния сберегается для более поздних стадий развития[199].

Итак, Фрейд описывает первую любовь, объектом которой выступает явленное свету собственное собранное воедино тело. «Собственное тело» – первый выстроенный по контуру сексуальных влечений «аутоэротического толка» объект, объект всегда уже фрагментированный. Любовь к нему преходяща. Но она не проходит никогда. Избранные любовные объекты будут содержать в себе «пережитки» промежуточной фазы нарциссизма. Фаза эта – не столько промежуточная, сколько посредничающая, vermittelnde Phase. Нарцизм – посредник отношений с другими. Нарцизм замкнут на себя, герметичен, но в то же время он социален и буквально содействует отношениям с другими, если не сказать, служит их основанием. Таков диалектический парадокс явления себя-и-другого в нарцизме.

Чем вызван при паранойе возврат к нарциссической экономике либидо? – Отнятием либидо, die Ablösung der Libido, и его перемещением. Снятие либидо с одного объекта и перемещение на другой – обычное дело. Оно имеет место и в работе траура, и в работе вытеснения, и в работе переноса. Вопрос, подчеркивает Фрейд, не в отнятии как таковом, а в употреблении. При паранойе высвободившееся либидо

устремляется к я и используется для увеличения я. Тем самым вновь достигается известная нам из развития либидо стадия нарцизма, на которой единственным сексуальным объектом было собственное я. Основываясь на этом клиническом свидетельстве, мы предполагаем, что паранойяльные больные принесли с собой фиксацию на нарцизме, и утверждаем, что шаг назад от сублимированной гомосексуальности к нарцизму указывает на величину характерной для паранойи регрессии[200].

Паранойя – шаг назад, от выбора (гомосексуального) объекта к нарцизму. Паранойя – фиксация на собственном я, которое пребывает в состоянии никогда не завершающегося синтеза, причем синтеза отчуждающего. Паранойя, «в отличие от шизофрении, всегда связана с воображаемым отчуждением собственного я»[201]. И если этот процесс синтеза себя ведет к вере в собственное я, то – «это само по себе самое настоящее безумие»[202].