Шребер понимает: у Флексига на уме – не то, что на языке. Точнее, на человеческом языке одно, на языке нервов, Nervensprache, на языке, передаваемом по нервной связи, Nervenanhang[151], – другое. В нейронной связи материальная реальность нейронов совпадает с идеальной реальностью мыслей, разума, собственно языка. Шребер как будто описывает мечту ученых xxi века о соединении цифровых сетей с нейронными сетями в единую технологическую Сингулярность, в которой «открывается перспектива чистой мысли: мысли, которая будет „чистой“ в точном смысле прямой связи между разумами без необходимости какого-либо коммуникативного посредничества»[152]. Чистая мысль – мысль без символического опосредования, мысль, оторванная от языка (каким бы чудом это ни было) в телепатической коммуникации, наподобие той, какой пользуется для связи с Флексигом Шребер.
В клинике Флексига пребывают нервнобольные, Nervernkranke. Шребер – один из них, он проводит здесь неделю за неделей в меланхолии, преданный мыслям о смерти. Ему начинает казаться, что у него чума, или проказа; что у него размягчение мозга, что он уже умер и начал разлагаться. Шребер свидетельствует о своей собственной смерти.
За двумя значимыми событиями, отъездом Сабины в Берлин и отводом Флексигом глаз в сторону, наступает решающая ночь, ночь множества поллюций. Именно в эту ночь налаживается связь со сверхъестественными силами. Оккультный дискурс дает о себе знать. Открывается прямой канал связи-переноса с нервами профессора Флексига без какого-либо физического контакта между телами. Профессор отводит взгляд и исчезает совсем, чтобы обрести телепатическое всеприсутствие. Сверхъестественная коммуникация, нервная телепатия отличается двумя чертами. Во-первых, отныне голоса передают по нервному каналу связи сообщения непрерывно: нервная телепатия действует на расстоянии (теле), но расстояния при этом нет, сообщения поступают непосредственно, от нервов к нервам, будто нет между ними пространственной разделенности, будто обеспечены они телепротезами, гарантирующими постоянную включенность в передатчик. Телепротезы образуют некую нервную сеть, организуют нервное сообщество, Nervenanhang. Это соединение нервов – «форма привлечения, ставящая субъекта в зависимость от нескольких персонажей»[153]. Собственно, эти персонажи сводятся в первую очередь к двум – Флексигу и Богу. Другое дело, что два персонажа – далеко не только два.
Еще раз стоит отметить, что в переносе Шребер усваивает неврологический язык, Nervensprache Флексига. Язык этот хорошо знаком и Фрейду по написанному им и им же отвергнутому «Наброску одной психологии» (1895), в котором была предпринята попытка описания психических процессов неврологическим языком. Язык этот – еще и язык Бога. Язык нервов приносит с собой долг Шребера стать женщиной. В Мировом порядке отчетливо прослеживается тенденция, повторим мы еще раз,
согласно которой человек («духовидец») при определенных обстоятельствах должен претерпеть «размужчинивание» (превращение в женщину), «Entmannung» (Verwandlung in ein Weib), раз уж он установил неразрывный контакт с божественными нервами (лучами)[154].
Духовидец Шребер должен превратиться в женщину, и он свой долг исполняет. Здесь не место стыду, достаточно посмотреть на положение сегодняшних дел из будущего, с точки зрения восстановления Мирового порядка. Размужчинивание, комментирует Фрейд, перестает быть постыдным,
оно становится «сообразным мировому порядку», вступает в великую космическую взаимосвязь, служит целям воссоздания погибшего мира людей. «Новые люди из духа Шребера» будут почитать его, мнящего себя преследуемым, как своего предка. Тем самым был найден выход, удовлетворяющий обе противодействующие стороны. Я возместилось бредом величия, а прорвавшаяся женская фантазия-желание стала приемлемой[155].
Когда за фигурой Флексига обнаруживается Бог, тогда и происходит достраивание бреда преследования бредом величия. Одно дело подарить наслаждение Флексигу, другое – Богу. Впрочем, Флексиг не уступает место Богу, он остается со Шребером. Любовный треугольник сохраняется.
В результате ночи множества поллюций и отвода взгляда профессора происходит еще одна трансформация. Пауль Эмиль Флексиг расщепляется. В обращенном к нему открытом письме Даниэль Пауль Шребер пишет, что на протяжении нескольких лет пытался примирить две стороны своего доктора. Увы, безуспешно. Идеал одновременно и сохранен, и ниспровергнут. Когда голоса сообщают Шреберу в марте 1894 года о том, что кризис, разразившийся в божественных сферах, случился из-за совершенного кем-то убийства души, то далеко не в последнюю очередь этот кто-то – Пауль Эмиль Флексиг. Фрейд подчеркивает: именно перенос на доктора Флексига ведет Шребера к нервному срыву. Именно в переносе развязывается психоз. Бред преследования разворачивается именно вокруг фигуры этого доктора: «Но виновником всех преследований является Флексиг, и он остается их зачинщиком на протяжении всей болезни»[156]. Флексиг – «душегуб», подстрекатель и организатор заговора.
Отдаление доктора приводит к его нервному сверхприсутствию. Удаление доктора приводит к предельному приближению. Результат отдаления – короткое замыкание между Флексигом и Шребером. Весна 1894 года, начиная с середины марта и до конца мая, – особенный период в жизни Даниэля Пауля Шребера; он называет его «святыми временами», heilige Zeit. Это период, когда начинают происходить сверхъестественные события, когда едва ли можно отличить то, что случается наяву, от того, что случается во сне. Святые времена – самые жуткие времена, die grausigste Zeit. Вспоминая их впоследствии, Шребер пишет, что не имел возможности эти весенние события регистрировать, поскольку тогда у него не было никаких письменных принадлежностей. К тому же они не были и нужны, поскольку он не видел, переживая святые времена, никакого смысла в том, чтобы делать какие-либо заметки, ибо полагал, что род человеческий уже исчез с лица земли. На то времена и жуткие-святые, что свидетельствовать о них некому. Кроме Даниэля Пауля Шребера, имеющего прямой доступ к системе записи, способной регистрировать жуткие и святые события; и даже если в эти времена никто к ним доступ не получит. То, что человеческий род исчез, не означает, что он не появится вновь.
Что же случилось в святые времена той весны? В марте-апреле 1894 года Шребер понимает, что Флексигу каким-то образом удалось пробраться на небеса то ли всей душой, то ли частично и возглавить там потоки лучей, стать их предводителем, главнокомандующим, фюрером, Strahlenführer. Именно это и позволяет Флексигу учинить против Шребера заговор, цель которого:
передать меня другому человеку, после того как моя нервная болезнь будет признана якобы неизлечимой, и тем самым моя душа отойдет к нему, но мое превращенное в женское тело – в нарушение выше описанной лежащей в основании Мирового порядка тенденции – будет отдано упомянутому ранее человеку для сексуального непотребства, а затем просто «оставлено», liegen gelassen, иначе говоря, предано разложению[157].
Такова сложная логическая цепочка, выстраивающая бред преследования. Итак, возглавляющий лучи тайный советник Флексиг признает Шребера неизлечимым, передает его тело на поругание некоему человеку, а душу забирает себе. К цели заговора мы еще вернемся, а сейчас зададимся вопросом: зачем Флексигу несуществующая на его взгляд душа?
У Шребера, разумеется, есть на этот вопрос ответ. Флексиг – прославленный душегуб, Seelemörder, ученый с железными нервами. Душегубу нужны души. Кризис в божественных сферах – кризис власти. И Флексиг – «фюрер лучей», их предводитель и организатор, что неудивительно еще и в том отношении, что господин профессор как раз называет в своих научных статьях отдельные нейроанатомические пути в мозге лучами. Кстати, по мнению Шребера, на роль организатора влияния лучей куда больше подходит фон В., у которого и таланта больше, чем у Флексига, да и хозяин он куда более рачительный, экономный, ведь не зря он держал склад лучей, Strahlenmagazin, и Шребер готов в точности указать на небе место, где именно находилось это хранилище фон В. Впрочем, именно с душой Флексига была налажена телекоммуникация, нервно-лучевая связь, так что ему по логике и быть фюрером лучей. И душегубом.
Понятие «душегуба» связано с охотой за душами, их убийством, Seelnmorde, и их похищением, Seelenraube. Стремление овладеть чьей-то душой, напоминает Шребер в начале второй главы «Мемуаров», описывается в фольклоре и в поэзии как стремление продлить свою жизнь за счет другой души или как способ извлечь из смерти другого самые разные выгоды для себя. Здесь фрейдовское влечение овладевать, Bemächtigunstrieb, находит свое точное нарциссическое выражение: чтобы продлить свою жизнь, нужно овладеть душой другого, der Seele eines Anderen zu bemächtigen.
Душа – товар, ее можно купить, ее можно продать. Шребер напоминает о «Фаусте» Гете, «Манфреде» Байрона и «Вольном стрелке» Вебера. Дело здесь не обходится без Дьявола. Впрочем, Шребер уверен, что Дьявола как могущественного – или даже всемогущего – противника Бога не существует. Зато Шребер верит в истину весьма распространенных легенд о душегубах, убийцах, похитителях и грабителях душ. Чтобы быть преступником, не обязательно работать на Дьявола. Времена изменились. Теперь можно работать на науку. Убийство души теперь проходит по её ведомству. Университетский дискурс берет верх над господским (монархическим, теологическим).
Рассуждая о душе и душегубе, о том, что убийство душ совершалось не раз, Шребер предполагает, что все это могло начаться с ревности и соперничества между душами умерших представителей двух родов, Флексигов и Шреберов. Оба рода принадлежат «высшей аристократии небес», и Шреберы удостоились звания «маркграфов Тосканы и Тасмании», а души, по словам Даниэля Пауля, просто «обожают высокопарные земные титулы»[158]. Души умерших по-настоящему одержимы воображаемыми почестями, как и сам Даниэль Пауль.
Голоса информируют Шребера о генеалогическом древе рода Флексига. И сам он в контакте с нервами профессора Даниэля Фюрхтеготта Флексига и Пауля Теодора Флексига. Похоже, связь устанавливается через имена, хотя сам Даниэль Пауль об этом прямо не пишет. Во всяком случае, нервная связь, а в данном случае связь нервно-генеалогическая не обходится без имен. Именно они сидят на ветвях генеалогических деревьев, они передаются из поколения в поколение, они переходят от одного существа к другому. Впрочем, воображаемые имена перемешиваются, путаются, не выстраиваются в диахроническую последовательность, не образуют никакой хронологической связи между поколениями.