Шребер принадлежит той позитивистской парадигме, ярчайшими представителями которой являются две ключевые фигуры его неисторизуемой истории – отец и врач, Даниэль Мориц Готтлоб Шребер и Пауль Эмиль Флексиг[135]. Парадокс заключается в том, что Даниэль Пауль и принадлежит этой парадигме, и оказывает яростное сопротивление её насилию, непристойности её власти. Неудивительно, что Флексиг считает Шребера опасным и для себя, и для общества.
Не только Шребер-старший и Флексиг принадлежат неврологическому дискурсу, но и Бог, который не только имеет дело с нервами, но и сам есть нервы; и, словами Канетти, «поскольку нервы – это как раз та самая субстанция, из которой состоит Бог и все остальные души, становится ясно, какой огромной властью обладает врач по нервным болезням»[136]. Психиатрическая власть пропитывает Даниэля Пауля Шребера. Власть эта исходит от Князя тьмы.
В своих статьях и книгах тайный советник профессор доктор Пауль Эмиль Флексиг утверждает: причина психических расстройств – в химических и механических аномалиях головного мозга. Методы лечения Флексига – хирургическое вмешательство, постельный режим, прохладные ванны, опиум и бромид как средства, производящие химический шок. С учетом очевидных параллелей между позитивизмом второй половины xix века и технонаучным неопозитивизмом конца xx – начала xxi века, случай Шребера оказывается отнюдь не просто историей борьбы давно минувших дней. Случай Шребера обращен в будущее. В схватке с идеологией Мирового порядка Даниэль Пауль Шребер представляет пространство реального и фантазматического, насилия и бессилия, избыточной власти науки над подопытной душой. Голоса настаивают, голоса повторяют ему каждый день, что «кризис, разразившийся в царстве божьем, случился из-за совершенного кем-то убийства души»[137]. Это убийство ежесекундно совершается и в сегодняшнем мире, в котором господствует парадигма нейрогуморально-когнитивно-поведенческого индивида. Шребер вносит свой колоссальный вклад в понимание сегодняшней паранойи, сегодняшнего расстройства нарциссизма, сегодняшней машины убийства души, сегодняшнего сведения души не просто к нейрокоммуникации, к нервным связям, Nervenanhang, Шребера-Флексига, а к нейро-кибер соединениям нового цифрового Мирового порядка. Призрак Шребера, призрак нервно-лучевой коммуникации может – или даже должен – явиться в цифровой вселенной. Он поджидает в технологической Сингулярности.
Судья Шребер оказывается заложником психиатрии в те времена, когда психиатрия – в первую очередь судебная психиатрия – учреждает себя как подлинно научное, медицинское знание. Психиатрии самой на тот момент необходима легитимация в пространстве между криминалистикой и медициной. Неудивительно, что Эрик Сантнер делает следующее предположение: радикальная медико-материалистическая концепция Флексига «в определенной мере мотивирована политической необходимостью восстановить поврежденный образ психиатрии, наделив ее статусом подлинной науки»[138]. Подлинная наука занимается позитивными объектами. Научная психиатрия занимается мозгом, нервами, то есть телом и ничем больше. В такой психиатрии невозможно усомниться, она оперирует тем, что наделено статусом позитивных эмпирических фактов. Шребер не сомневается.
Устами судьи, а точнее его нервами говорит неврологически-теологический дискурс. Шребер = мозг Шребера. Откуда взялось это уравнение? Как Даниэля Пауля угораздило стать мозгом? Ответ достаточно очевиден:
Мозг, который автобиографически препарировал Шребер, не с неба свалился и не на ничейную полосу упал. Он принадлежал университетской клинике нервных болезней в Лейпциге. Еще точнее, он был собственностью её директора, профессора Пауля Эмиля Флексига[139].
Вот он, хозяин мозга! Вот кому принадлежит мозг судьи Шребера – светилу органицизма! Символическая вселенная провалилась в нервную систему во главе с мозгом; и слова, их смысл, их значение производятся непосредственно биохимическими процессами. Коллапс символического регистра. Паранойя? Да, научная паранойя, за которой следует Даниэль Пауль. Паранойя следует за паранойей. Паранойя контагиозна. Паранойя судьи Шребера «выходит за пределы механических креплений для головы и следует за безумным нейрофизиологом»[140]. Перенос учреждает паранойяльную пару, и над переносом можно разглядеть слово Seelemorder, душегуб.
Паранойя развязывается в переносе. Это подчеркивает Зигмунд Фрейд, а Фридрих Киттлер говорит об этом переносе в терминах каналов передачи знания, Wissenskanäle, в рамках системы записи 1900. Доктор Пауль Флексиг, «Бог-невролог 1900 года и есть одна-единственная система записи»[141]. Здесь следует напомнить и мысль Лакана: если перенос – это любовь, то это любовь к знанию. Пауль Флексиг – фигура знания, и в случае Шребера паранойяльное знание подлежит трансмиссии на его языке, на языке неврологии, преобразованием которого будет не менее паранойяльный основной язык божественных лучей. Язык Пауля Флексига в каналах переноса оказывается «куда более радикальным и эффективным вторжением власти в тело её объекта, чем простые механические манипуляции Морица Шребера с мышцами и деятельностью детей»[142]. Так доктор в переносе явно выходит на первый план, задвигая отца подальше. Язык Флексига прописывает Шребера. Этот медиум выигрывает борьбу за душу и тело судьи.
Доктор Пауль Флексиг занят не только мозгом. Как известно, одна из главных причин нервных болезней – мастурбация. И лечение соответствующее: доктор Флексиг прописывает и осуществляет кастрацию. Даниэль Пауль не мог об этом не знать. В том самом году, когда в клинике Флексига оказался Шребер, врач опубликовал в Лейпцигской Центральной неврологической газете отчет о трех успешных случаях лечения пациенток – депрессивной, маниакальной и паранойяльной – операцией по кастрации, которую под его наблюдением провел один из его ассистентов[143]. Кастрация, не символическая и не воображаемая, – лучшее лекарство от мастурбации.
Шребер чувствовал себя марионеткой, заложником влияния лучей на нервы, влияния, производящего основной язык. На смену управляемому божественными лучами Шреберу пришли марионетки когнитивно-поведенческого дискурса. На смену фрейдовскому субъекту xx века пришло натурализованное неврологическое тело. Именно о пришествии этого тела свидетельствует Шребер. Именно это оккультно-позитивистское тело психотического коллапса воцарилось в массмедиальной реальности xxi века, а возникло оно, это «тело Шребера», по словам Фуко, в середине xix века, как «тело патологоанатомической локализации». Неврологическое тело – это и тело Флексига, и тело когнитивно-поведенческого индивида, и даже тело Жан-Мартена Шарко, который «в одной из лекций 1879 года заявил, что в формировании, развитии и даже, как он считает, в окончательном уточнении неврологии выразился триумф „духа локализации“»[144]. Флексиг, кстати, был знаком с трудами Шарко и восхищался Теодором Мейнертом, тем самым, под руководством которого в начале 1880-х годов изучал анатомию, гистологию и мозг Зигмунд Фрейд.
Итак, неврологическое тело выражает триумф духа патологоанатомической локализации, а когнитивно-поведенческий индивид – триумф духа технонаучного. Не здесь ли всегда уже возможно явление призраков как духов рациональной дискурсивной машины? Не потому ли витает призрак цифрового судьи Шребера?
Картированное локальностями неврологическое тело наносит очередной удар по человеческому нарциссизму, но удар этот поразительным образом не воспринимается в качестве такового. Об этом четвертом (после Коперника, Дарвина и Фрейда) ударе пишет Жан-Франсуа Лиотар: современная технонаука показывает, что «нет монополии духа»[145]; духа нет, материя разворачивается на самое себя, производя эффект короткого замыкания. Этот эффект и порождает призраков, наспех сделанных людей, заменой которых на новую расу одержим Даниэль Пауль Шребер. Мозг оказывается в центре параноидальной системы. Мозг не нуждается ни в субъекте, ни в душе, он – деперсонализирующий объект, и в этом смысле вновь возникает вопрос, у кого паранойя, у Шребера или Флексига, у доктора или пациента? Отброшенное реальное возвращается. Впрочем, технонаучный удар мозгоцентристского позитивизма не такой болезненный, как удар фрейдовский:
Вовсе не становясь устаревшим в сравнении с децентрированием более поздних наук о мозге, фрейдовское децентрирование оказывается куда более серьезным и радикальным: науки о мозге ограничиваются простой натурализацией, Фрейд же открывает новую область жутких «асубъективных феноменов», явлений без субъекта, которому они могут являться, – здесь субъект «перестает быть хозяином в своем собственном доме» – доме самих своих (само)явлений»[146].
Когнитивно-поведенческий индивид – объект, порожденный сциентизмом. Для Лакана, в этом как раз и заключается парадокс современного человека: будучи отчужденным в научный дискурс, он объективирует свою речь в универсальном университетском языке. Объективация речи в универсальном языке вновь возвращает к вопросу Шребера-Лакана: кто говорит? Кто говорит, когда говорит, сам человек или им говорит кто-то другой? Вопрос этот возвращает к проблеме психотического субъекта, паранойяльность которого усиливается призраками технонауки, преследующими обитателей массмедиального онейроида. Тотализация конца света как призрака технонаучного дискурса ведет к паранойяльности самого этого дискурса. Он превращается в то, что Зигмунд Фрейд в 1901 году назвал paranoia scientifica. Эта замыкаемая локальностями мозга и генетического наследства неопозитивистская парадигма когнитивно-поведенческого индивида удерживает его в рамках воображаемых отношений[147]. Естественно-научный объект – объект воображаемых отношений, и отношения эти поддерживают паранойяльный режим гниения символического закона, описанный сто с лишним лет назад Даниэлем Паулем Шребером.
Орган речи, той самой, что напрямую связана с символическим законом, – рот, в случае Шребера оказывается отверстием, через которое в его тело проникают души. Рот – возможно, и орган речи, возможно, это еще и вход в пищеварительную систему, но прежде всего – это врата для прохода душ в тело. Шреберу от этого радости немного. Особенно отвратительные ощущения возникают, когда проникают нечистые души – во рту от этого появляется вкус и запах гнили.
Однажды душа бездушного Флексига застряла в желудке Шребера в форме неперевариваемого шара. Душу не переварить телом. Шребер справился: его вырвало душой Флексига. Октав Маннони называет этот поразительный образ «ипохондрической галлюцинацией беременности и паранойяльного преследования»[148]. Шребер забеременел от Флексига? Он проглотил преследователя, не смог его переварить и изрыгнул обратно, абортировал? Шребера тошнит от Флексига, Шребера тошнит душой Флексига. Значит, она есть даже у душегуба.
В отличие от Флексига у Шребера есть закаленная и испытанная душа, а также у него есть своя концепция души, Seelenauffassung. И концепция эта «заявляет о себе каталогом мыслей, вполне достойным солидного труда по классической психологии»[149]. Принципиально важно, что эта концепция напрямую связана с мышлением. Попросту говоря, душа и мысль неразрывно связаны. Знание Шребера – знание процессов мышления и чувствования.
Чувства Шребера вполне могут не принадлежать Шреберу. Это ему хорошо известно. Машина влияния фабрикует не только мысли, но и чувства. Шребер не раз испытал на себе создание ложных чувств, или, как он их называет, «создание-настроения», Stimmungsmache, иначе – чудо-фальсификации-настроения, “Stimmungsfälschungswunder”. В отличие от многих ученых будущего, Шребер отдает себе отчет в том, что чувства отнюдь не отличаются большей подлинностью, чем мысли. И то и другое может быть продуктом действия машины влияния. И то и другое может быть подделано, сфабриковано. С одной стороны, Даниэль Пауль пишет, что он не против «создания-настроения», поскольку в итоге он чувствует себя менее несчастным и готов выступать на стороне Бога в борьбе с наспех сделанными людьми. Однако, с другой стороны, он может противостоять чудесам, порождаемым лучами. Лучи далеко не всегда достигают своей цели, противоречащей Мировому порядку. Как? «Сила притяжения моих перевозбужденных нервов не уменьшается несмотря на перемены в настроении, и единственная разница заключается в том, что я не чувствую себя несчастным как раньше»[150]. Даниэль Пауль знает, за что борется. Он выступает на стороне Мирового порядка.
Судье Шреберу не отделаться от Флексига. Вероятно, он заложник старого соперничества между двумя родами, Шреберов и Флексигов, о котором Даниэль Пауль узнал, оказавшись в клинике профессора Флексига. Даниэль Пауль также знает, что доктор Флексиг провел переговоры с агентами Божьего царства и заключил с ними договор о запрете для Шреберов профессий, которые могут приблизить их к Богу. Цель Флексига – отдалить Шребера от Бога. Заговор тайного советника, доктора Флексига, его сговор с божественными инстанциями – не просто итог борьбы доктора с пациентом, но продолжение генеалогического противостояния. Пределы воображаемого соперничества имеют тенденцию к постоянному расширению.