Благодаря анализу текста Даниэля Пауля Шребера Лакан устанавливает два принципиальных понятия для осмысления психотической структуры – отбрасывание и Имя отца. Имя в Именах-Отца постоянно напоминает, что речь идет об означающем. Имя отца не отсутствует, но оно исключено из означающих цепей Шребера; ему закрыт доступ в стабильную символическую вселенную. В символической матрице дыра. В означающих цепях разрыв.

4 июля 1956 года, на самом последнем семинарском занятии, посвященном случаю Шребера, Лакан говорит о невозможном доступе субъекта к означающему. Эту невозможность, фрейдовское отбрасывание [Verwerfung] он предлагает переводить как «форклюзия, forclusion». Означающее имени отца не вписано в символическую сеть, оно утратило свое право в связи с истечением срока. Именно такое значение – отказа в правах – имеет в юриспруденции термин «форклюзия». Юристу Шреберу отказано в правах на Имя-Отца. Судья Шребер утратил право на отцовское означающее в связи с просрочкой.

Разрыв, возникающий в связи с форклюзией Имен-Отца, может свободно заниматься любым смещающимся означающим. Так карьерный рост оборачивается психическим крахом. Символическая власть Имен-Отца оказывается недоступной.

История появления «форклюзии» восходит не только к фрейдовскому Verwerfung, но и к введенному в 1895 году Ипполитом Бернгеймом понятию негативной галлюцинации, которое означало отсутствие восприятия некоего объекта, присутствующего в поле восприятия субъекта. Некий объект в реальности не воспринимается; ему отказано в существовании.

Свою теорию основного механизма психозообразования Лакан развивает, помимо работ, посвященных случаю Шребера, в «Ответе на комментарий Жана Ипполита на статью Фрейда “Verneinung”». Размышления свои Лакан основывает не только на соображениях знатока Гегеля, Ипполита, но, разумеется, на Фрейде, на двух его текстах – «Человек-Волк» (1918) и «Отрицание» (1925). Речь идет об отрицании реальности так, будто ее не существует. Это не отрицание [Verneinung] как форма признания [Bejahung] существования (вытесненного) со знаком минус. Отрицать можно то, что вытеснено, то, что бессознательно вписано в символические цепочки означающих. Принципиальная для Лакана формула Фрейда из случая Человека-Волка – вытеснение суть нечто иное, нежели отбрасывание [eine Verdrängung ist etwas anderes als eine Verwerfung]. В беседе с Ипполитом Лакан переводит Verwerfung как изъятие, отрезание, уничтожение [retranchement], но в случае Шребера он находит новый перевод – утрату прав за истечением срока [forclusion]. Означающего нет в бессознательном, оно не вытеснено, оно не возвращается в символическом под видом отрицания, но оно может вернуться в реальном галлюцинации, сновидения, бреда. Форклюзия обозначает процесс, отмеченный дырой, пробелом, нехваткой, процесс, предшествующий какой-либо возможности вытеснения. Там, где должна быть отцовская метафора, там, где должно быть Имя отца, там провал.

Форклюзия пробивает дыру в Другом, дыру в Мировом порядке. Паранойяльный психоз – не только болезнь власти, но, что куда ярче предстает в случае Шребера, – представление кризиса, катастрофы власти: καταστροφή – по-древнегречески ниспровержение, распад.

Не только Шребер, но и столь увлеченный им Фрейд особенно чувствителен к кризису символической власти. Он сам остро переживает проблематику исторической передачи социальной законности и экзистенциальной легитимности. Если Фрейд прав насчет одержимости Шребера именами, титулами и наследием, значит Даниэль Пауль указывает на сбой в передаче тех символических ресурсов, которые могли бы ему обеспечить его собственное существование. Миссия судьи Шребера, таким образом, наладить генеалогическую трансмиссию. Отвержение Имени-Отца ведет к краху символической вселенной, точнее, к круговороту крушения-и-воссоздания. Политика не обходится без пола, без управления полом.

Чудесный избыток власти и силы, насилия и влияния, который Шребер ощущает на себе от знакомства с институциональной властью Флексига, согласно его собственному описанию, имеет характер сексуальной трансгрессии: «Кризис символической власти и ее перенос приводит к сексуализации, или точнее к переживанию в качестве сексуальности, в качестве самой „материи“ сексуальности»[114]. Из шестеренок машины влияния избыточной власти сочится наслаждение, оно же смазывает их исправную работу. Политика пола напрямую связана с избыточной чудо-силой, Wundergewalt.

Так или иначе, а чтобы справиться с кризисом рода/пола, Шребер должен стать отцом. Каково оно, быть отцом? Каково оно, бытие отца? Лакан задается этими вопросами на семинарах, посвященных Шреберу.

Какое именно означающее зависает в неопределенности в момент начального кризиса [crise inaugurale]? Это означающее продолжение рода [procréation], причем в своей наиболее проблематичной форме, той самой, о которой, в связи с неврозами навязчивости, писал еще Фрейд, – не в форме быть матерью, а в форме быть отцом»[115].

Быть отцом, говорит Лакан, значит быть означающим. Отец немыслим вне означающего. Акт творения производится в измерении символического. Шребер рожает в символическом, не будучи сам в этом измерении укорененным. Да, конечно, Шребер «может прекрасно знать, что совокупление реально связано с продолжением рода, но функция продолжения рода как означающее – это другое дело»[116]. Именно этого фундаментального означающего «быть отцом», этого бытия отцом Шреберу и недостает. Чтобы стать отцом, он должен стать женщиной. Если продолжение рода в символическом в форме быть отцом закрыто, значит, нужно переключиться на потустороннюю форму быть матерью. Так и только так сумеет Даниэль Пауль заполучить отцовский нерв. Таковы превратности его частной политики пола.

Заполучить отцовский нерв – заполучить нерв божественный. Размышления о вечности Бога, его творении и непорочном зачатии приводят судью Шребера к мыслям о его собственных телесных переживаниях. Он пишет, что за время пребывания в клинике Флексига у него дважды формировались женские половые органы, даже если и в незаконченном виде. Более того, он чувствовал все признаки развития человеческого эмбриона в своем теле. Фантазм беременности, конечно же, переживается телесно: «божественными чудесами божественные нервы, соответствующие мужскому семени, были заброшены в мое тело, иначе говоря случилось оплодотворение»[117]. Случилось чудо – Даниэль Пауль зачал от Бога. Божественные нервы тождественны сперматозоидам. Мысль о творении смещается у Шребера в сторону возникновени наспех сделанных людей. Сотни раз ему доводилось наблюдать, как божественные чудеса создавали человеческие формы, Menschengestalten, на какое-то время, а затем рассеивали их.

Лакановское толкование системы продолжения рода Шребера отчасти пересекается с кляйнианским, предложенным в 1955 году Идой Макальпин и Ричардом Хантером в предисловии к английскому переводу «Мемуаров нервнобольного». Их принципиальная мысль заключается в том, что паранойя Шребера в своей основе имеет регрессию к примитивной стадии развития недифференцированного либидо, реактивировавшего инфантильные фантазмы о рождении [procreation]. Наследники Мелани Кляйн ставят акцент не на фигуре отца, как у Фрейда, а на фигуре матери. Лакан в свою очередь не столько объясняет психоз Шребера этими «материнскими» фантазмами, не столько его обращением к материнскому прообразу, urzeitlichen Mutterbild, сколько невозможностью принятия на себя символической функции отца. Принципиальное значение для Лакана имеют две категории – форклюзия и имя-отца: паранойя Даниэля Пауля Шребера обеспечена форклюзией Имен-Отца. Иначе говоря, «функция первоначального означающего, signifiant primordial, воплощенного отцом в его педагогических теориях, нацеленных на реформацию человеческой природы, была отброшена из символической вселенной сына и возвращается в реальном»[118]; в реальном паранойяльного бес-порядка с его воображаемыми двойниками, расщеплениями, дроблениями, переворачиваниями в ходе галлюцинаторного бредообразования. Никакой онтологической стабильности. Никакой устойчивости на диахронии генеалогического древа.

Нехватка означающего запускает механизм восполнения. Солнце восполняет отца. Восполнение это предполагает череду посредников. Восполнение действует в смещении: – Флексиг – Бог – Мировой порядок – Солнце – Отец – … Восполнение не предполагает отождествления. Флексиг – не отец. Но он дополняет и замещает отца. Бог, даже Бог Отец – не отец, но дополняет и замещает его. Солнце – не отец, но дополняет и замещает его. Таким образом, все «начинается с посредника, и именно это оказывается „непостижимым для разума“»[119]. Вот и получается, что повсюду обнаруживается отец, но он не обнаруживается нигде. Он сам – посредник. Он сам – переход. Отец – всегда уже не отец, а восполнение отца, и говорить о его первичности не менее странно, чем говорить о первичности исторических фигур бреда. И Шребер кружит в образующих систему вечных переходах, блуждает среди всегда уже переходных фигур.

У Шребера своя система отношений. У Шребера своя солнечная система. У Шребера своя телекоммуникационная система. Система понимания мира, мироустройства, Мирового порядка.