В тот момент, когда отцовская функция востребована, она не обнаруживается, ибо не вписана в символическую вселенную, не образует точки крепления. Функция отца отброшена, и в месте отброшенного зияет дыра. Ее-то и заделывает бредовая метафора.

То ли имя отца отсутствует, то ли бредовая метафора производит в месте отца эффект его сверхприсутствия. То ли отец действующее лицо, то ли нет. Шребер упоминает отца мимоходом. В конце vii главы он говорит даже не об отце, а о том, что душа отца, подобно душе некоего Юлиуса Эмиля Хаасе, способна давать ему медицинские советы. Юлиус Эмиль Хаасе прямо указывает на бабушку Даниэля Пауля по материнской линии, Юлиану Эмилию Хаасе, которая была женой выдающегося профессора медицины. Даниэль Пауль в бреду меняет имя и тем самым пол своей бабушки с женского на мужской. Не только Даниэль Пауль меняет свой пол, но и его бабушка. Точнее обе бабушки. Бабушка по отцовской линии, Фредерика Гроссе, также превращается в мужчину. Она – не Фредерика, а Фридрих Гроссе. Светила меняют пол. А в роду Шребера сплошь и рядом медицинские светила. Душа отца-светила дает советы. Связь с душой отца никуда не пропадает, она сохраняется и после смерти. Отец и сын на связи. Отец – не мертв, его призрак является, чтобы дать жизненные советы сыну. В конце концов, Даниэль Пауль знаком с трудами своего отца, которые его самого, конечно же, переживают. Отец – немертвый, нежить.

Имени отца в «Мемуарах» буквально нет. Лакан со ссылкой на историческую перспективу говорит: «До Имени-Отца было множество самых разных вещей, но не было отца»[106]. Фрейд, по мысли Лакана, потому и написал «Тотем и табу», чтобы показать: до появления термина «отец» в определенном историческом регистре отца не было. Того, кто обладал в пробуждающейся фантазии сыновей всем наслаждением, Фрейд называет праотцом, тем, кому еще только, возможно, предстоит стать означающим, всегда уже мертвым отцом. В доисторические времена, к которым обращается Лакан, неандертальцу, как он говорит, не хватало нескольких принципиально важных означающих, иначе говоря, ему не доставало Имен-Отца. Воображаемый праотец не имеет имени, но его всемогущество, его тотальное наслаждение, задним числом не вызывает сомнений.

Имени-Отца нет. Имени нет. Оно восполняется. Оно приходит извне. Его оглашает Бог: Luder! Падаль, гниль, сволочь – вот имена Шребера, имена распада символического порядка. А ещё? А ещё Miss Шребер, грязная шлюха, сука.

Интерпелляция срабатывает. Падаль откликается. Она реагирует на оклик и входит в бес-порядок Бога. И вот она уже – не падаль, а он, великий реформатор: Luder – Luther[107].

Имя отца отброшено. Фрейд между тем описывает отбрасывание в другом клиническом случае, а именно в случае Человека-Волка… Что отбрасывается? Как говорит Фрейд, план кастрации. В случае Шребера отбрасывается не просто план кастрации, вместе с этим планом Шребер сам превращается в отброс, падаль, шлюху. Остается ответить Богу: «Сам ты шлюха!». Однако дело не ограничивается просто эффектом эха.

Бог призывает Шребера: Luder! И этот призыв воздействует на его нервы, действует ему на нервы, запечатлевает свой след на органах Даниэля Пауля Шребера. Имя, акт именования предписывает ему место. Он ведь жалуется, мол, Бог не понимает, что для существования необходимо иметь место. Место задается именем. Вот он и получает имя, имя вместо имени: Luder! Именование – перформативный акт, оно «осуществляет то, о чем заявляет; и нервы Шребера немедленно этому акту подчиняются»[108]. В этом подчинении – одна из линий, прочерчивающих траекторию становления женщиной. В этом подчинении, в этом падении – его моральный долг.

Более того, в рамках лакановской теории коммуникации, именование Шребера задает место и Богу: Шребер падает, Бог возвышается. Если есть Шребер, то есть и Бог. Шребер должен подчиниться, он должен быть покорным, но время от времени бунтует. Во всяком случае, их существование на качелях бреда взаимозависимо. Лакан говорит, что отношения Шребера с Богом носят

характер скорее смешения двух существ, чем их единства: жадность, соединенная с отвращением, и сговорчивость, примиряющаяся с принуждением, ничем не напоминают Присутствие и Радость (будем называть вещи своими именами), озаряющие мистические опыт. Поразительное отсутствие в этих отношениях того “Du”, а точнее “Tu” – слова, чья звуковая форма [Thou] служит в некоторых языках исключительно для призывания Бога и обращения к Нему, и которое в речи служит означающим Другого – служит для этого несходства не просто внешним признаком, а основанием[109].

Нельзя сказать, что в опыте Шребера совсем нет ни Присутствия, ни Радости, озаряющих опыт мистический, но действительно место обращения «Ты» занимает означающее Luder. Покорность [Unterwerfung] оборачивается бунтом, отвержением, отбрасыванием [Verwerfung]. Что именно отвергается Шребером? – Кастрирующий Закон Отца, Имя-Отца, Закон Его Имени: там, где призывается Имя Отца, «там может в Другом отозваться просто-напросто дыра, которая самим отсутствием эффекта метафоры спровоцирует появление такой же дыры вместо фаллического значения»[110]. В месте отброшенного зияет дыра, в которой бесконечно раздается эхо. В основном языке не должно быть пробелов, но в нем, увы, – пробел. Сквозь эту пробоину в символическом сочится реальное. Отбрасывание оставляет пустое место, и в нем вновь и вновь приводится в действие механизм паранойяльной субъективации. Место отброшенной отцовской метафоры занимает «бредовая метафора». Субъект Шребер ничего не желает знать о кастрации даже на уровне вытеснения.

Итак, бредовая метафора занимает место отцовской метафоры. Отец – и действующее лицо, и нет. Парадокс в том, что Фрейд строит теорию вокруг отца, который в тексте «Мемуаров» практически не упоминается. Это отсутствие лишь подчеркивает прорвал, дыру. Попросту говоря, именно потому отец и важен, что Шребер о нем практически ничего не говорит. И сбой в работе отцовской метафоры ведет к метафоре бредовой, буквальной:

Именно отсутствие в этом месте Имени Отца, образуя в означаемом пустоту, и вызывает цепную реакцию перестройки означающего, вызывающую, в свою очередь, лавинообразную катастрофу в сфере воображаемого – катастрофу, которая продолжается до тех пор, пока не будет достигнут уровень, где означаемое и означающее уравновесят друг друга в найденной бредом метафоре[111].

Обретет ли Шребер равновесие в бредовой метафоре? Разумеется, нет. Означающее так и будет отсылать к другому означающему, в том числе и в стремлении представить субъекта Шребера. Напомним, он – писатель, но не поэт, и им движет метонимическое скольжение от означающего к означающему, от одного к другому, к третьему… без остановки. Шребер не учреждает новый, метафорический порядок символических отношений с миром, и об этом он свидетельствует сам: «Меня ни в коем случае нельзя назвать поэтом, хотя время от времени я и пытался писать стихи по случаю семейных торжеств»[112].

Если для Фрейда и Лакана отсутствие имени отца в тексте является симптомом особой значимости, указанием либо на бессознательное бегство от этого имени, либо на невозможность его артикуляции, то для Гваттари и Делеза это отсутствие свидетельствует о том, что бред всегда уже носит исторический, политический, культурный характер:

нам никогда не доводилось сталкиваться с шизофреническим бредом, который в первую очередь не относился бы к расе, расизму, политике… Мы утверждаем, что проблема бреда не связана с семьей, и имеет отношение к отцу и матери только вторичным образом, если вообще их касается[113].

«Мемуары» Шребера подтверждают мысль Гваттари и Делеза: бред «в первую очередь» относится к расе, культуре, политике; в том числе и к политике пола. Исходя из этой мысли, можно предположить, что Шребер-старший не имеет никакого значения; для бредообразования важны Ормузд и Ариман, Бог и Флексиг. А можно, вслед за Фрейдом, посчитать эти фигуры производными от отца. И можно принять Ормузда и Флексига «в первую очередь» за действующие лица семейного романа, в котором отец оказывается вторичной фигурой в их отношении. Отец является задним числом. При этом Ормузд и Флексиг отчасти представляют отца, им являются и не являются. Не только боги небесные и земные, но отец и старший брат – переходные лица. Ни «в первую очередь», ни «в последнюю очередь». Здесь нет хронологической очередности.

Даниэль Пауль Шребер упоминает отца мимоходом. В двенадцатой главе он сообщает, что читал книгу отца «Врачебно-комнатная гимнастика». Впрочем, не стоит забывать о том, что по иронии судьбы третья глава «Мемуаров», в которой речь шла о семье и в которой мог бы явиться отец, оказалась из публикации изъята, если не сказать отброшена.