Негативность, как в логическом, так и в этическом смысле, на первый взгляд представляется чем-то относительным. С этой точки зрения, известной еще от греческих софистов, негативное суждение, насильственное действие, отсутствие какого-либо предмета, является этически иррелевантным: все зависит от того, направлено ли оно, насилие, против врага или друга либо против плохого или хорошего человека. Тем не менее, как справедливо указал Платон[64], в этической негативности есть и что-то абсолютное: неважно, чего именно нет, или кто уничтожается, но субъект все равно испытывает душевный ущерб. Потому же этическая негативность неотделима от негативности онтологической: говоря чему-то «нет», мы имеем также в виду, что чего-то нет или это что-то находится в процессе заката. Решение Платона напоминает нам упомянутую выше этику Левинаса: негативность есть эффект, за которым стоит реальное Иное. Это решение гипостаза. У Платона это иное – еще совсем не благо, но, скажем так, второе благо, онтологически состоятельная и уважаемая инстанция, объясняющая движение и стремление. Обратное решение принадлежит Гегелю: негативность, обращенная на себя, есть синоним субъективного духа. Но и здесь происходит гипостаз отрицания в инстанцию самодеятельности.

Феноменологически, однако, за этой абсолютностью отрицания как эффекта и относительностью его в связи с субъектом, стоит важная амфиболия. Отрицание, приписываемое субъекту, предстает как возвышенное необходимое стремление, реальная подоплека автономии, предполагающей не просто безразличие, но активное столкновение с объектами. Для субъекта нет большой сложности в том, чтобы принять в себе агрессивные качества: негативность здесь играет роль стимулятора, возбудителя движения.

Однако негативность – двусторонний предикат, в ней есть agens и patiens, которых можно распределять по двум разным персонам, а можно объединить, увидев, что само по себе отрицание бесплодно и непродуктивно, оно стимулирует только в симбиозе с тем позитивным фактом, который отрицается. Гегель хорошо показал эту амбивалентность в своей «Феноменологии духа»: хотя негативность есть сила, в относительном применении порождающая дух, в абсолютном применении она порождает меланхолию, чувство отчаяния и пустоты. Гегель повторяет этот ход мысли дважды: переходя от фигуры раба, ставшего господином, к «несчастному сознанию», а затем от Просвещения, с его победой рассудка над предрассудком, к Революции, где энтузиазм превращается в абсолютную тщету смерти:

Единственное произведение и действие всеобщей свободы есть поэтому смерть, и притом смерть, у которой нет никакого внутреннего объема и наполнения; ‹…› эта смерть есть самая холодная, самая пошлая смерть, имеющая значение не больше, чем если разрубить кочан капусты или проглотить глоток воды[65].

Принятая и прирученная негативность, гипостазированная то ли в себя, то ли в Другого, перерождается в депрессию. Это очень важный этический результат, затрудняющий простое психоаналитическое решение проблем современности: простое переворачивание платонизма, порождение критически настроенного и сдержанно агрессивного, высокомерного, переполняемого желаниями буржуазного субъекта приводит к тотальной патологизации в обществе истерического сострадания.

Фрейд, в отличие от своих популяризаторов, эго-психологов, хорошо видел это. В этапной статье «Траур и меланхолия»[66] он описывает, как «интроекция» объекта, любовное отношение к которому ранее отрицалось, «бросает тень на Я» и придает субъекту плохое настроение без видимой причины. Тот же механизм интроекции затем используется для объяснения репрессивного морального сознания: оно объясняется интроекцией фигуры отца. Сам по себе «отец» не обязательно должен быть жестоким, но, становясь частью внутреннего мира, его императивы приобретают негативный характер. Позднее именно эта мысль легла в теорию объектных отношений Мелани Кляйн: субъект поглощает, вбирает в себя «плохой объект», и этим объясняется его меланхолия[67].

Из этих соображений можно критиковать вульгаризованную этику психоанализа как принятия желаний и агрессии, как своеобразных сил, часто при отсутствии их удовлетворения. Поскольку речь идет о негативных страстях – желании и вражде, то их принятие внутрь (неважно, единичного субъекта или целого общества) не снимает негативности, а растворяет ее внутри и делает неопределенной. Важно, что негативность здесь абсолютная, а не относительная: зло не находится только в «глазах смотрящего» (in the eyes of the beholder), как это представляется Спинозе или Делезу – в этом случае при примирении и эгоинтеграции оно бы сразу нейтрализовалось. В этом смысле и вытеснение зла, и его идеализация остаются на повестке дня.