Запрет, система этических норм, предстающая в форме закона, конституирует зло. В посланиях апостола Павла справедливо говорится, что без закона нет как такового преступления[63]. Это не значит, что вообще не нужен закон, но что субъект конституируется через греховность, способность к злу, побуждающую его к постоянной этической рефлексии. Кроме того, это значит, что благо выше закона, что оно носит характер отрицания отрицания (в гегелевском смысле), дезактивирует «грех», злое побуждение как простой факт, от которого субъект, захваченный другим (верой), освобожден.

Вне религиозного контекста, однако, подобный механизм приводит к обсессии: когда отрицавшийся объект привлекает к себе внимание и порождает расширительную трактовку его зловредности (не только угнетение женщин, но и нейтральное упоминание подобного угнетения, и прочие «триггеры» аллергической негативной реакции подпадают под запрет).

Даже если мы нейтрализуем неприятную ситуацию, ее этическое значение остается: внешнее зло неприятно тем, что мы невольно идентифицируемся с ним как возможностью. То же относится к желаемой ситуации: в ней всегда остается что-то нереальное, чем мы не можем обладать. И пока существует наше моральное сопротивление, наше этическое стремление, нас преследует и недоотрицаемый объект, объект-причина желания или тревоги. Выходом из этого порочного круга является полагание этих объектов как элементов «эмпирической» реальности, то есть системы различений, уровней и дистанций. Правда, чтобы сохранять свое значение, они должны быть мыслимы не как инертные объекты, а как силы, субъекты, или знаки (субъективированные объекты).