Третья амфиболия негативности выражается в характерной для современности ситуации коммуникативного сбоя этических субъектов. Этическая коммуникация предполагает либо выработку консенсуса, либо этический антагонизм и диалог. В худшем случае субъекты начинают войну по поводу несовместимых ценностей (как «остроконечники» и «тупоконечники» у Свифта). На деле сегодня это бывает довольно редко. В нашу рациональную и техническую эпоху между партиями и национальными культурами существует довольно широкий консенсус по таким ценностям, как демократия (в виде конституций, выборов и социологических опросов), права человека, приоритет мира, юридическое равенство рас и (за отдельными исключениями) полов. Даже религиозные различия, как правило, не антагонистичны: церкви чаще видят друг в друге естественных союзников в борьбе против секуляризма.

Это, однако, не мешает возникновению острейших конфликтов и межкультурных противоречий. То же на другом уровне относится и к этическим противоречиям между людьми. Конфликты происходят зачастую из-за смешения превозносимого и допустимого.

Например, включение открытых гомосексуалов в публичную сферу в США сегодня становится поводом для антиамериканизма во многих консервативных странах, включая Россию. Но ведь большинство американцев не являются гомосексуалами, более того, эта форма отношений не является сколь-нибудь весомой положительной ценностью для граждан США! Ценностями такими являются демократия, права человека, наконец, разнообразие и включение меньшинств (раньше говорили «толерантность» к ним), гомосексуальные браки принимаются именно поэтому. Для оппонентов же типа российских депутатов речь идет не о формальной норме, а о «пропаганде гомосексуализма».

Аналогично, когда феминисты борются с культурой мачизма и сексуального харассмента, бичуют «токсичную маскулинность», то представители консерваторов отвечают, что, в общем-то, активное приставание к женщинам на работе, не говоря уже об изнасиловании, далеко не входит сегодня в этический кодекс уважающего себя мужчины. Это эксцессы, которые традиционной моралью как раз не приветствуются. Другое дело, что в консервативных обществах – в самих США до недавнего времени или в России – существует широкая терпимость по отношению к подобному поведению (продемонстрированная в 2018 году Госдумой при рассмотрении случая депутата Леонида Слуцкого). Товарищ «позволил себе» лишнее, но его можно понять и простить, если его домогательства нам нежелательны.

В обоих случаях обе стороны имеют сильные аргументы. Но реальность обнаруживает этическую раздвоенность субъекта: одно дело, его цели, ценности, фантазии, другое – его «пороки», то есть то мягкое зло, которое он в себе и в других принимает. Жижек хорошо описал эту этическую ситуацию в «Возвышенном объекте идеологии» как «фетишистское» расщепление субъекта при капитализме на носителя гражданских и гуманистических ценностей, с одной стороны, и стяжателя денег и товаров – с другой[68].

Но если Жижек критикует таким образом идеологию, я призываю рассмотреть эту ситуацию как присущую этике в целом. Наша этическая карта включает в себя не просто несовместимые наборы ценностей, но, наряду с общепризнанными добродетелями, формы реализации агрессии и плотских желаний, которые сложно назвать этически нейтральными. Почти любого можно поймать на крике, истерическом взрыве эмоций, на мастурбации или другой сексуальной перверсии объективирующего типа. Они по происхождению своему негативны, низменны или унизительны для других, часто асоциальны, но этически они принимаются или толерируются при условии, что у них есть свой уровень: они практикуются в одиночестве, в состоянии опьянения, в воображении или сублимируются в искусстве и культуре. Взаимодействие двух субъектов часто разворачивается не на уровне сознаний и карьер, а на уровне этих полупризнанных пороков, с которыми сам индивид (группа) идентифицироваться отказывается, а другой его по ним опознает. Российские официальные СМИ обвиняют украинское правительство в «фашизме», цитируя поступки и высказывания (запрещенного в России) «Правого сектора» и его лидера Дмитрия Яроша – сами украинцы отвечают, что эти политики маргинальны, они никак не определяют политического курса. Но можно действительно указать на то, что эти крайне правые радикалы с их культом Степана Бандеры толерируются в рамках официального украинского гражданского национализма.

Мы видим, что здесь, во-первых, действует своего рода диалектика (например, та же гомосексуальность, когда-то действительно предмет толерантности, все больше превращается в определенную ценность, маркер моды и класса, толерантность к католицизму и протестантизму в свое время быстро превращалась в прозелитизм католицизма и протестантизма). «Порок» становится перевернутой добродетелью, привходящий признак становится основным. Этот механизм был описан Джеймсом Овертоном и часто упоминается как «окно Овертона»[69]. Но меня здесь интересует не столько трансформация политики, а именно этот промежуточный статус терпимого, ведь когда траектория Овертона успешно заканчивается, речь уже не идет о толерантности: сегодня слова «толерантность» по отношению к геям или к протестантам упоминать нельзя[70]. Мне возразят, что агрессия или перверсивная сексуальность сами по себе не являются злыми, это их оболгала и принизила пуританская христианская культура прошлого. Тем не менее само сексуальное наслаждение во многом основано на трансгрессии запрета, и этот запрет имплицитно сохраняется и сегодня хотя бы для того, чтобы быть нарушенным. Кроме того, как сугубо материальные телесные влечения они сводят человека к физиологическому механизму и тем неизбежно объективируют его, роняют его в своем же лице. Агрессия же запрещена как чистое проявление негативности, и степень ее «невинного» проявления зависит лишь от терпимости культуры или, наоборот, от степени ее авторитаризма (где агрессия разрешена только вышестоящим), а может, и от того и другого, так как авторитаризму в известной сфере присуща большая терпимость, чем демократии.

Во-вторых, здесь возникает новая задача для этики: из вопроса о благе, долге и добродетели она становится вопросом о своем зле, то есть об интеграции принимаемых отклонений от нравственности в этическую программу субъекта. Потому как этика, вообще не терпящая уступок и отклонений, если и возможна, то противоречит либеральным ценностям современности и, как мы видели вместе с Бадью, отдает «тоталитаризмом».

Как говорилось выше, в современной аналитической философии обращают внимание на то, что мы не обязательно предписываем субъекту хороший, благой поступок. Наряду с вопросом о благе встает вопрос о плохом, но тем не менее «морально позволительном» поступке. Есть «субэрогаторные» поступки: напомним, это поступки, которые находятся ниже этически требуемого уровня, но тем не менее не запрещены. Примеры приводятся достаточно тривиальные и связаны предсказуемо с эгоизмом и размытостью социальной нормы: пассажир, который не уступает в поезде места паре, путешествующей вместе, или женщина, делающая аборт. Оба имеют право поступать, как они делают, но это не значит, что мы приветствуем их поступок. Пример, еще ближе подходящий к проблеме толерантности, это позиция вегетарианца по отношению к мясоеду: так, Элизабет Харман считает, что решение вегетарианца «терпеть» диетические привычки последнего связано как раз с их этически малорелевантным, субэрогаторным статусом[71]. По сути, здесь делаются полезные различения между правом и моралью, позитивным и негативным предписанием, между требованием, оценкой и позволением как позитивными видами нормативного высказывания. Но аналитическая философия отвергает диалектику, поэтому за рамками ее размышлений остается вопрос о взаимоотношениях предписаний и разрешений, которые могут находиться в содержательном противоречии между собой: общество может состоять из противоречащих друг другу сфер симпатии и отчуждения; терпимый антисоциальный поступок может быть необходим субъекту как компенсация излишне строгой моральной нормы или актуализация оторванности индивида от коллективной жизни.

В принципе не представляет тайны то, что в современном обществе индивид существует одновременно в нескольких сферах, в которых действуют разные принципы – об этом в 1980–1990-е много писали, например, Никлас Луман, Майкл Уолцер, Люк Болтански, Лоран Тевено и ряд других авторов. Однако если мы рассмотрим эти этические сферы диалектически, то увидим, что они иерархически выстроены и противоречат друг другу, так что низшие уровни выступают как своего рода компенсации и даже оппозиционные бунты против верхних. Более того, в одних ситуациях сознание не замечает своего недобродетельного поведения, а в других, – наоборот, прибегает к гиперконтролю и становится сверхчувствительным к «греху».

Выделение различных этических сфер – не новость, но, следуя методологии диалектики, как неоплатонической, так и немецкой, мы должны выстроить их в своеобразный иерархический ряд. Ясно, например, что страсть к безудержному сексуальному наслаждению, столь важная для современного человека, так же как его анархическая критика тирании, не являются какими-то высокими добродетелями и в лучшем случае иррелевантны для них, а в худшем – активно направлены против добродетели как чего-то устаревшего и религиозного. В то же время они воплощают некоторые аспекты высших ценностей (оттеняют любовь к ближнему и народную свободу). Вопреки вульгарной философии нашего времени материальное воплощение делает их не более, а менее состоятельными, чем идеалы: сексуальность впадает во взаимное использование субъектов, а анархичность разрушает любые социальные узы. Тем не менее они иллюстрируют идеал. А действительность этически настроенной души, по идее, должна напоминать полифоническую оркестровку или шекспировскую драму, где второстепенные голоса на разные лады варьируют, иногда карикатурно, иногда схематично, иногда трагично, основную мелодию.

Например, как известно, сексуальность как сфера интенсивного наслаждения в отношениях двух знакомых людей, с одной стороны, очень высоко оценивается в нашей культуре, а с другой – является также наиболее травматической сферой, так как малейшие отклонения в ней воспринимаются участниками с большой долей эмоциональности, удовольствие часто сопряжено с агрессией и т. д. При всей трансгрессивности сексуальность сегодня не просто «терпится», но в своем фасадном варианте поощряется, поскольку в телесной форме разыгрывает, воплощает всеми одобряемую универсальную ценность взаимной любви и солидарности людей. Проблема в том, что именно потому, что эта форма материальна, любовь и солидарность не очень получаются и вскрываются в своих неприглядных сторонах (например, «харассмента» и «сталкинга»). Разыгрывание происходит не без карикатурности. Данный вид чувственного удовольствия особенно часто принимает деструктивный характер, и не случайно, что общество, даже наше, старается держать его под контролем и вне публичных глаз.

Итак, в ситуации, когда этическое поведение выглядит не как абсолютное добро, но как соотношение добра и зла, возникает возможность позитивной этической теории как распределения уровней или сфер этического действия (получается эдакое рождение позитивной теории из анализа негативности). Подробнее я напишу об этом ниже, в разделе 2.6.