Негативность – это логический оператор, имеющий и этический, и эстетический, и онтологический смысл.

С одной стороны, в этику отрицание вписано в той мере, в которой благо и добродетель субъекту напрямую не даны. То, что нужно делать, по определению отсутствует, является предметом нужды (по-французски буквально – il faut). Язык сводит вместе – метафорически, конечно – материальную насущную потребность и моральный долг. «Долг» – еще одно обозначение нехватки. Этическое предписание в онтологическом смысле означает, что чего-то нет. Императив означает резкий темпоральный скачок, либо от спокойной констатации порядка, через панику его нарушения, к восстановлению нормы, либо от образа желаемого будущего, через осознание его эфемерности, к деятельности по его приближению.

С другой стороны, этика в большей своей части состоит из запретов. Здесь отрицание возвращается к своей сугубо этической, императивной роли. Это отчасти есть, это было или будет, но этого не должно быть, я этого не признаю. «Нет» превращает любое высказывание в потенциальное, в обозначение силы, а не твердой реальности. Зачастую императив скрывается под маской констатации (например, идеология натурализует свои нормы, маскирует их под результатами социологических опросов, экономических показателей). Но и отвергнуть что-то можно со ссылкой на реальность, сказав, что это «сейчас не модно», «сейчас мы уже знаем, что эмоции детерминированы неврологически», и т. д.

Наконец, в той мере, в которой этика формулирует оценочные суждения, она квалифицирует те или иные факты либо силы как добрые или злые. Зло – коррелят негативной оценки – можно понимать и субъективно, как то, что не удалось полностью отрицать, что существует несмотря на наше отрицание, и объективно, как силу, которая ведет к разрушению объектов и порядков. Традиционно зло понималось в онтологии как недостаток, лишенность добра или как активная отрицательная сила, разрушающая, унижающая или разделяющая (dia-bolos) хорошо существующие вещи. Подобно высшему благу, в зле такого типа налицо трансценденция: в злом человеке как будто сидит какой-то демон, в нем есть что-то потустороннее, призрачное, что сопротивляется действительности и сопротивляется отрицанию. Ирония здесь в том, что запрет, у самого субъекта необходимый для занятия этической позиции, спроецированный в реальность, выглядит объективно, извне, злой силой (мрачный, без повода все запрещающий отец). Но с другой стороны, зло есть то, что запрещающий субъект не смог до конца отрицать; то, что остается в реальности неубиваемым.

Разумеется, негативность сама по себе не представляет еще этически злого. Но она чревата злом. Негативность вписана во все человеческие практики, в том числе ориентированные на нравственное добро и на телесное наслаждение. Сам выход в этическую позицию требует отстранения от себя и от объекта: их отрицания. Добро предполагает отторжение текущих императивов окружающих людей, особенно в нашу эпоху сострадания. Сегодня этика асимметрична: забота окружающих о тебе, твоем благе, сочувствие правам угнетенного побуждает тебя к эгоизму. В то же время твоя собственная автономная этика должна, наоборот, абстрагироваться от личных патологий. Уже Платон, критикуя сентиментальную поэзию, отмечал этот парадокс:

Выслушай и суди сам: мы – даже и лучшие из нас, – слушая, как Гомер или кто иной из творцов трагедий изображает кого-либо из героев охваченным скорбью и произносящим длиннейшую речь, полную сетований, а других заставляет петь и в отчаянии бить себя в грудь, испытываем, как тебе известно, удовольствие и, поддаваясь этому впечатлению, следим за переживаниями героя, страдая с ним вместе и принимая все это всерьез. Мы хвалим и считаем хорошим того поэта, который настроит нас по возможности именно так.

– Это я знаю. Как же иначе?

– А когда с кем-нибудь из нас приключится собственное горе, заметил ли ты, что мы щеголяем обратным – способностью сохранять спокойствие и не терять самообладание?

‹…›

Я думаю, мало кто отдает себе отчет в том, что чужие переживания неизбежно для нас заразительны: если к ним разовьется сильная жалость, нелегко удержаться от нее и при собственных своих страданиях[58].

Иными словами, искусство транслирует гетерономную, альтруистическую этику помощи другим людям, реакции на их императивы и этические призывы. И это не вызывает вроде бы никаких этических возражений ни сегодня, ни в античности. Но как только мы поставим себя на место жертвы, которой сострадаем, то окажется, что мы не в этической позиции (по крайней мере не в той платонико-стоической этической добродетели, как «мужество» (virtus), которая традиционно была ориентирована на мужчин, а сегодня распространяется обществом на всех): мы жалуемся и требуем помощи там, где правильнее было бы собраться и продемонстрировать достоинство. Заметим, что эстетика и здесь выступает как способ этически апроприировать и снять-преодолеть зло.

Наслаждение – присвоение и переработка объекта, например, пищи, сексуального объекта, произведения искусства – включает в себя как момент влечения, поглощения, так и заключительный момент отторжения. На физиологическом уровне это очевидно: отвращение к пище является, хотя мы не всегда это замечаем, органическим моментом еды (насыщения, переваривания, перистальтики), спазмы желез вписаны в обычную деятельность этих желез, половое наслаждение происходит как спазматическое прекращение приятной возбужденности, временную потерю потенции и даже желания (Лакан указывал на этот момент как на одну из причин тревоги кастрации у мужчин). Половой акт, в его силе напряжения, включает в себя, по самой своей физиологической логике, не только симпатию, но и агрессию по отношению к партнеру: есть асимметрия ролей, и интенсивность происходящего часто переживается как своеобразное насилие, над собой или над другим[59].

Все это не является само по себе однозначным злом для участников, но образует естественную почву для закрепления негативных чувств по отношению к объекту. Момент объективирующего внимания на этих негативных моментах – по определению безударных, проскакиваемых, как в языке негативное выражение, – может породить патологическую точку фиксации на отрицании как зону зла. В свою очередь окружающие, увидев эту агрессию в отношении объекта, могут приписать ее личности агрессора, увидеть ее как опасную и антисоциальную, и стигматизировать как момент злобы, прорыва внутреннего зла. С другой стороны, современная культура пытается терапевтически прорабатывать, признавать мрачные чувства в эстетической форме, например, в бесконечных моментах ужаса, тиражируемых в триллерах, или в актах насилия, приносящих удовольствие, но оправдываемых внешней угрозой чужого насилия (как, например, в фильмах про благородных мстителей-женщин, типа «Леон», «Я плюю на ваши могилы» или «Убить Билла»[60]). Эстетическая форма в массовой культуре все хуже работает, все больше сливается с жизнью, и признание тревоги неотличимо от ее стигматизации. Культура переводит агрессию и растерянность Я на уровень Сверх-Я, помещая их в рамку социально навязываемых «эмоций»: в голливудских фильмах это вездесущая классическая музыка, подсказывающая, какие «эмоции» испытывать. Примерно тот же эффект производит также вездесущая психотерапия и психодиагностика, возвращающая чисто социальную панику обратно в человеческую душу.

Таким образом, собственно зло на разных уровнях формируется как отрицание отрицания, вытеснение или стигматизация, ловля субъекта в момент его свободного расправления, подозрение в том, что он и в ином смысле способен расправиться (с кем-либо). Это отрицание другими или внутренним Другим (Сверх-Я) твоей отрицательной деятельности, возвращение ее тебе.

В целом можно охарактеризовать «зло» как:

– отрицание, отрицаемое в свою очередь, то есть примененное к себе самому, и неспособное реализоваться;

– то, что отторгает субъект и что, в свою очередь, подавляет его – как фиксацию, объективацию и изоляцию субъекта, или его органа, или вещи, которая угрожает его уничтожением, повреждением или унижением.

Ответом на зло, субъективное или объективное, вряд ли может быть простое вытеснение: раз обращенное внимание не снять, но неудачным ответом является и повсеместная патологизация и медикализация опыта. Великая задача современной этики состоит не в том, чтобы отличить добро от зла, а в том, чтобы распорядиться собственным злом. Это этика зла, а не добра, причем не в том смысле, что мы изучаем и объясняем преступления нацистов, террористов и т. д., а в том, что мы делаем с собственными соблазнами совершить подобные преступления или, наоборот, запретить малейшие поползновения в их сторону (последнее, как ни странно, тоже есть скрытая победа зла над добром). Бадью справедливо, и в неожиданно либерально-толерантном ключе, отмечает[61], что тотализация истины и ее навязывание во всех сферах есть также форма зла: добро предполагает индифферентность к несущественным различиям, разведение существенного и несущественного. Но при этом природа соблазна (искуса) в балансировании на грани зла, носящем гомеопатическо-диалектический характер: в малых дозах искус есть эстетическое, потому что в нем добро чувствует и черпает свою силу через превосходство над плохим, но увеличение количества зла может перевернуть картину.

Проблема отрицания – логическая – в том, что оно даже в рамках значения высказывания противоречиво, не доводит свое действие до конца. Ибо негативное высказывание упоминает то, что оно отрицает, и тем самым отчасти полагает его в нейтрализованном, снятом виде. Следовательно, в отрицании, помимо силы, всегда остается констативная, полагающая часть[62].

Отсюда вездесущность такой формы, как удвоенное отрицание, или отрицание отрицания. Мы запрещаем или отказываемся от того, что уже несет в себе зло: угрозу отрицания нашего или чужого бытия. Соответственно, наша собственная отрицательная энергия может выступать как внутреннее зло и подвергается вытеснению, отрицанию отрицания, как у Фрейда, при подавлении агрессивных влечений. Отрицание отрицания такого типа далеко не обязательно следует гегелевской схеме Aufhebung: рефлексия отрицания открывает различные возможности, разные логические «маршруты».

Из этой логической развертки следует несколько принципиальных амфиболий (двусмысленностей) этики, в ее негативном измерении.