Если считать, что зло реально, например, как ошибка, слабость или результат конфликта двух благ, то к инверсии, казалось бы, должно прибегать не зло, а наоборот, добро! Ведь человеческий поступок таков, что его можно, по крайней мере частично, обратить. То же относится к сфере впечатлений о бытии. То же относится и к сфере символов и знаков, которыми этот поступок руководствуется, и, last but not least, сфере самих этических императивов (мы ведь начали с того, что этика – это не только задача, но и исходная реальность общения людей). Текущее обсуждение cancel culture, культуры отмены, не случайно – тут есть идея, что некоторые высказывания нужно не опровергать, а обращать вспять, как будто их не было.

Арендт в «Vita Activa» показывает, что к трансцендентальной структуре поступка принадлежит прощение, понятое как его своеобразная нейтрализация, отмена[118]. Очевидно, что в реальности поступок может быть обратим лишь отчасти, и не во всех случаях (так, оскорбление можно загладить извинением, вред сообществу загладить подвигом ради него, но, например, убийство необратимо, его можно только замаливать как грех). Но вот символические структуры по определению обратимы – знаки основаны на бинарных оппозициях и, в свою очередь, упакованы в синтаксические структуры, которые можно перевернуть. Развивая Арендт, можно сказать, что наряду с требованием решительного поступка в сторону добра, этика рассматривает вопрос о нейтрализации зла, понятого не только как реальный, но и как символический ущерб (к примеру, нацизм создал ужасный прецедент массового технического убийства, создал образы страха и т. д.). Нынешние практики исторической памяти направлены, с одной стороны, на то, чтобы всегда помнить об этом событии якобы для того, чтобы оно не повторилось (сомнительная логика!), а с другой – на его активное забвение (говоря словами Ницше)[119]. Как видел тот же Ницше, проблема религии, особенно христианской, в том, что она выжигает в душе, через память, неизгладимые раны «греха», «нечистой совести»[120]. Сегодня многие отмечают, что в атеистическом обществе не хватает многих черт, присущих религии, – ее церемониалов, символически закрепляющих события: без публичного культа все события жизни человека становятся смутными, обратимыми. Но вернуться к культуре культа означает впустить в жизнь грех, а за рамками христианства – дурные предзнаменования, приметы, сглазы: все то, что превращало жизнь архаических людей в хоррор и дало христианству возможность свести язычество к демонизму. Но архаические люди использовали против этих знаков мощные оружия мести и жертвоприношения, которые как клин клином призваны были снять негативную динамику. Мы сегодня отказались от этой практики как негуманной и иррациональной, но используем в подобных же целях трагические нарративы в кино и литературе.

Борис Поршнев, автор теории антропогенеза через суггестивный язык, считал, что человечество возникает тогда, когда учится блокировать гипнотическую речь своих врагов через своеобразный контрязык, «антислова»[121]. Соответственно, насущная задача культуры как репертуара символических форм – это разработка, наряду с ритуалами символической инвеституры, ритуалов символической отмены (в хорошем смысле этого слова) – всевозможных извинений, форм снятия житейских «заклинаний», сброса меланхолических знаков, примет, отменяющих приметы, и т. д.[122] Таким образом, перед этикой, в нашем деритуализованном и в то же время депрессивном обществе, в известном смысле стоит задача отрицания, задача выработки действенного, ритуального отрицания – обычно достигаемого через символическую инверсию. Разоблачить порочные практики прошлого (например, расизм и скрытое насилие в отношении женщин) действительно важно ради смены этих практик в настоящем, но без неких институтов символического «очищения» от травмы, которые бы при этом отличались от стандартного жертвоприношения, эффект будет обратным: неснятое прошлое преступление будет носить роль навязчивого симптома.