В буржуазный период Нового времени центральной моделью нормативно-идеалистической этики становится в разных формах альтруизм. Этика идеала, начинающая с самоутверждения тождественного Я, переворачивается, и приводит к самоотрицанию, но не просто так, а во имя некоего гипостазированного отрицательного – Иного, Другого. В классической версии, например Локка, эгоизм рассматривается как природный и поэтому доморальный (очень странная и неверная с философской точки зрения предпосылка), а альтруизм – как вторичный, то ли натуральный, то ли приобретенный, и моральный. Альтруизм выступает как прокси заботы о человеческом роде как таковом, и тут все логично, но обычно он предстает в сентиментальном облике страдающего Другого. То есть объектом морали будет не напрямую человечество (его можно развивать и через себя и своих близких), но Иное и Страдание, то есть отрицание сразу в двух смыслах (относительном и абсолютном).

Скептически говоря, мы можем увидеть в требовании Иного еще одну версию метафундирования этической позиции – наряду с идеалом. Можно выстроить идеал абсолютно свободного Я, а можно – инстанцию абсолютно трансцендентного Другого, который отрывает тебя от слишком непосредственных частичных влечений и куда-то зовет (вопрос – куда!).

С одной стороны, мы имеем тут неустранимую, трансцендентальную составляющую этики, в той мере, в которой она опосредована императивами языка, а следовательно, коммуникацией с другими людьми: этика распределена в обществе, так что люди обращают друг к другу требования и просьбы.

С другой стороны, эмпирически мы имеем крайне сверхдетерминированную этическую ситуацию регресса. «Другой» – это инстанция первичных запретов, к которым взрослый субъект возвращается уже сознательно и которые впитывают энергию тех желаний, что сами и подавляют. Мы уже говорили, что за этими запретами стоит комплекс моральной жестокости. Но в то же время «Другой» – это инстанция как раз фрустрированных желаний, инстанция обиженного «ребенка» (по Фрейду), который, взывая к состраданию, воспроизводит в нас уже упоминавшуюся этику инфантилизма, но спроецированную вовне. Сверхдетерминированность этого желания-закона, или угнетенного деспота, и образует темную силу «альтруизма» как императива современных СМИ. Бадью правильно критикует «гетерономию», заложенную в этике прав человека, хотя он и не совсем верно приписывает ее Левинасу. Если мы не проясняем сам запрос, его причины, его внутреннюю логику, то оказываемся в своеобразном рабстве, описанном не столько Левинасом, сколько Сартром, – там, где автор «Бытия и ничто» описывает специфический «садомазохизм», присущий асимметричным отношениям субъекта к Другому Я[94]. Сартр справедливо замечает, что инстанция Другого есть по определению инстанция отрицательная и отрицающая Я («для себя»). Поэтому и этика отношений, отношений с Другим, будет всегда конфликтной и асимметричной.

Порок современной гетерономной этики даже не в самой по себе асимметрии, а именно в том, что непроясненно совмещаются две совершенно разные этические установки – жалости и уважения, ребенка и родителя. Непроясненность и приводит к «рабству». В проясненном же виде она оправданна как момент всякой этики: ее пафос лишь в том, что этика распределена между лицами и требует выхода за рамки единичного Я – как децентрации, отрицания отрицания, освобождения самой свободы от замыкания в Dasein.

Уже здесь мы видим, что этика не может находиться на одном уровне, не может сводиться к одному или даже двум соподчиненным принципам, а задает некий театр, но такой, где субъект попеременно играет разные роли и приписывает соответствующие роли окружающим. Мы поговорим об этом подробнее ниже. Если мы отзываемся на зов Другого, то и сами имеем право звать куда-то Другого, но неправильно наполнять этот зов лишь отрицательно: скорее в обоих случаях речь должна идти о воспитании Другого и себя через Другого (Bildung). Этическая задача в том, чтобы правильно выстроить для себя мизансцену данного театра, но и чтобы прочертить в нем траекторию судьбы как решения общей сверхзадачи (например, интеграции интерсубъективного космоса вокруг себя в братско-сестринское сообщество).