К этике спонтанности плотно примыкает этическая позиция, которую на бытовом языке можно было бы назвать этикой «рациональности», но более правильно – этикой инерции. Большая часть нашей жизни протекает без больших решений, а с опорой на те или иные логики объективных процессов. Если ты чинишь автомобиль, то исходишь в первую очередь из устройства автомобиля, ну и из инструкции. Если ты идешь из пункта А в пункт В, то, наметив траекторию, ты дальше просто придерживаешься ее и смотришь по сторонам. В биографическом плане капиталистического общества ты получаешь образование, женишься, получаешь работу, делаешь карьеру, максимизируешь доход, рожаешь и воспитываешь детей, выходишь на пенсию и умираешь. Несимпатизирующий взгляд увидит в этом крупном плане сугубо механическое существование. Но интересно, что и в нем есть место для негативного действия, а именно действий решения и завершения, собственно говоря, реализации возможного («Всё сущее – увековечить, ‹…› Несбывшееся – воплотить!» – как писал поэт Александр Блок). Объективная логика предполагает «логически» законченные действия, но субъективно это завершение не всегда является естественным. Ханна Арендт критиковала применение подобной «железной» логики в политике, объясняя ею тоталитарное угнетение – логику «нельзя сказать „А“, не сказав „Б“»[83]. Маркс обратил внимание на «прибавочный труд», который антропологически как раз означает усилия по завершению начатого действия, предпринятые в «оперативное время» (Гюстав Гийом[84]). К подобным действиям относятся ритуалы траурного типа (как действия Антигоны по похоронам брата), завершающие уже совершившееся – но также «прибавочное наслаждение» в смысле Лакана, как то лишнее потребление, которое добавляется к простому удовлетворению[85]. Но зачастую завершение есть также и переход к «реальному» – как, например, «окончательное решение» нацистами проблемы евреев. Не то чтобы до него нацисты вели себя правильно, но доведение до конца начатой преступной деятельности вывело ее на уровень дьявольского зла. Реализация некоторых возможностей естественна, но чудовищна, что ведет этического субъекта к репрессивной блокировке некоторых возможностей как таковых (например, применение атомных бомб). Поддержание этих возможностей в реализуемом, но не реализованном виде – правильная, но этически перверсивная мера, формирующая чудовищно потенциализированного субъекта[86].

Регулярно потрясающие современные СМИ волны эсхатологической паники (от проблемы Y2K до утрированных прогнозов климатического апокалипсиса) порождают переживание собственного стремления к завершению, оно же «край», с тревогой и опаской, под негативным знаком. Этот тип порока «от позитивности» (а не от лишенности добра), порока господ, диалектического перехода утвердительного в отрицательное заметили уже древние греки и назвали его «хюбрис» – чрезмерность. Это была для них центральная этическая проблема. Но я бы немного развил это понимание в сторону именно доведения до конца того, что до конца доводить не нужно: так софокловский Эдип интерпретирует дельфийский оракул в абсолютном духе, хочет искоренить скверну в Фивах вместо того, чтобы провести очистительный ритуал и ждать, пока болезнь отступит сама (Гёльдерлин[87]). Еще одно понятие, скрывающее под собой волю к завершению, – понятие наслаждения (jouissance) у Лакана. Этот этический феномен, по Лакану, доводит удовольствие до той точки, где оно становится неприятным, но при этом остается субъективно желательным. Вопрос здесь в экономии и балансировке на грани неприятного. Но я бы подчеркнул и скрыто эсхатологические мотивы: русский язык тут в помощь, потому что французское слово jouir означает в числе прочего «получать оргазм», а на русском этот момент удачно называется глаголом «кончать». Невротик доводит аффект до точки интенсивного удовольствия, за которой он уже приобретает фиксированность симптома: тем самым разрушается привычное алиби сознания, и личность приобретает акцентированность, некую этическую окончательность, которой общество рекомендует избегать.

В политической сфере ограничения срока правления президентов (мера абсолютно верная) – это ответ на тенденцию негативной радикализации правителя по мере царствования, его перехода от формально к субстанциально авторитарной и консервативной политике (эволюция, которую мы часто наблюдали, в частности, в российской истории). Иногда, возможно, такая политика и востребована, но в глазах свободолюбивых современников она выглядит как очередной вариант зла (тот тип, который Жижек, следуя Шеллингу и голливудскому кино, описывает как материальный, тошнотворный сгусток «реального»[88]). Как писал Андрей Платонов, «не доводи ничего до конца: на конце будет шутка»[89]. Но существует и этический драйв («влечение»), требующий завершения, легитимирующий прерывание действий, жадный до наслаждений ценой неудовольствия. Это все та же этика истин, но здесь она приобретает устрашающий вид и – диалектически – порождает тип негативистской сдержанности, присущий моральному сознанию Сверх-Я.