В основе личностной этики, назовем ее сущностно, или аутентично, ориентированной, лежит отрицательный опыт фрустрации и отрицание в отношении несущественных императивов. Желание (оно же верность) означает, что мы идентифицируемся с однажды упущенной возможностью и стремимся ее реализовать. При этом желание, как и событие, есть нечто инородное субъекту – это опыт, который как бы проходит через Aufhebung и остается навсегда с субъектом в полуснятом виде, как среднее между фактом биографии и фактом психики. Сартр полезно замечает, что в желании сознание как бы проваливается в тело, тяжелеет, становится объективированным, инертным, действует не совсем от своего имени[81]. Это помимо прочего – результат самоотрицания сознания, которое уходит на свою прошлую точку, а значит – своего рода этическая позиция. В пределе подобная этика – это этика не субъекта, а объекта, причем объекта однажды отрицавшегося (или отвергнувшего нас), запретного или потерянного. Это этика объекта в двух смыслах: в смысле направленная на объект, исходящая из его ценности (потому это своеобразно «альтруистическая» этика, она не держит Я), и в смысле, что субъект сам становится отчасти объектом, а в этическом смысле ставит себя «на автомат» или на «круиз-контроль».

Мы сталкиваемся здесь с очень популярной в быту, особенно в формативном молодежном возрасте, этикой аффективной «спонтанности». Имеется в виду некая психотехника – если требуется принять «спонтанное» решение, то нужно превратить свое тело в камертон, задуматься и понять, какой правильный выбор тебе подсказывает внутреннее Я[82]. К этому же сводятся моральный сентиментализм и новая эмоциональность – здесь надо уметь себя суверенно «отпускать». Автор должен признаться, что и сам зачастую принимает так решения, то есть пытается этически раздвоиться и заставить говорить Я-объект, оно же желание. Но вообще здесь есть логическая проблема: на самом деле нет никаких двух Я, а есть один и тот же человек, разговаривающий сам с собой, распределяя свои множественные желания и страхи между субъектом и объектом – на каком основании? Часто в преимуществе оказывается более давний, детский опыт – что верно фиксирует и затем этически пропагандирует психоанализ как культурный институт. Серьезная составляющая современной этики есть этика инфантилизма, и в основе ее лежит именно отрицание как намеренное самопонижение, регрессия уровня при принятии решений.

В самом по себе желании задействовано отрицание очень простое, привативное – набор препятствий извне и запретов окружающих, которые Фрейд называл «принципом реальности». Именно они, формируя внешний этический скелет субъекта (следование правилам, практические лайфхаки, обход опасностей), косвенно определяют и его внутренний скелет, а именно набор основных желаний и событий («травм»). Конформный субъект проходит через своего рода эдипов комплекс, то есть научается выборочно трансгрессировать наложенные в детстве запреты ценой того, что идентифицируется с источником запрета (так называемым Отцом) и дальше действует как бы от его имени. То есть происходит буквально то, что Гегель называл «отрицанием отрицания». И тогда видно, что удовлетворение желания несет в себе тень его запрета, вбирает фрустрацию внутрь наслаждения. Можно даже сказать, что здесь участвует наслаждение самим запретом (отсюда тенденция к частной собственности на объекты желания, ревность и т. д.), и мы всегда имеем в паре с гедонистической этикой желания моралистическую этику Сверх-Я, о которой подробнее чуть ниже.