В либеральном обществе, как мы указали, ограниченная негативность, слабое зло, в частности насилие, толерируются – особенно там, где они исходят не от власти, а от безвластных, от «народа». Драки между молодыми людьми – обычное дело. В демократическом государстве власти, как правило, не арестовывают за сопротивление полиции. Этически агрессия приемлема, особенно на вербальном уровне, хотя, если мы берем западную либеральную культуру, надо быть очень внимательным, чтобы агрессия шла снизу, а не сверху: поскольку даже простое повышение голоса может быть воспринято не как протест, а как диктат, сфера толерантности к агрессии и тем более насилию сужается. Как пишет Максим Хомяков:

…поскольку сфера морального несогласия постоянно сужается, в ней остаются явления, к которым никогда и ни при каких условиях человек не сможет относиться толерантно. ‹…› Здесь нужно отметить, что такое сужение области морального осуждения совершается не только за счет признания, но и за счет индифферентизма. Общество индивидуализма строится таким образом, что большая часть убеждений, верований и практик относится к сфере privacy, к тому, до чего мне нет никакого дела. ‹…› Сфера применения толерантности, тем самым, все более и более сжимается[72].

Это и есть амфиболия. Тут возникает парадокс, очевидный на политическом уровне, но переводимый и на уровень личности. Западное общественное мнение возмущено нетерпимостью властей Ливии к своим повстанцам, и НАТО бомбит Ливию. Россия в ответ возмущается по поводу империалистического насилия со стороны НАТО по отношению к властям Ливии, сопротивляющимся вооруженным мятежникам. Но ни та, ни другая точка зрения не последовательны, так как они призывают к толерантности, к насилию на одном уровне и отвергают насилие на другом, более высоком. Первое считается протестным, а второе репрессивным, но мы видим, что это относительные определения.

То же и в общественной этике: агрессия женщин против мужчин в настоящее время считается оправданной, поскольку идет снизу вверх, но картина сразу меняется, если мы хоть на толику заподозрим женщин как группу в обладании ресурсом своей социальной власти (например, особого морального авторитета в семье и т. п.). И внутри личности то же самое: после Фрейда мы стараемся не вытеснять свои агрессивные импульсы, а также страхи и тревоги, но если считать Сверх-Я легитимной силой личности, то получается, что само вытесняющее насилие – а ведь Сверх-Я это, другими словами, Идеал-Я, носитель универсальных общественных ценностей, добродетелей автономии и возвышенности духа – в свою очередь подвергается вытеснению со стороны некоего третьего мета-уровня, либерального Сверх-Сверх-Я. Мы опять сталкиваемся с порочным кругом обсессивного толка, внутренне присущим логике негативности. Любое отрицание – уже отрицание отрицания, но в этом своем качестве оно непоследовательно и нелогично, пока мы не приходим к гегелевскому пониманию двойного отрицания как снятия-преодоления, или сублимации. То есть к точке зрения бесконечного духа, оставляющего в относительном покое свои несовершенные воплощения.

По-видимому, выходом из кризиса здесь будет целостное знание о личности и о международной системе и этика ограниченного признания прав каждой из инстанций души, частной и мировой, на агрессивные действия, подвешенные между бунтом и репрессией. Необходимо некое товарищество душ. Фридрих Шиллер называл такое товарищество «грацией», то есть способностью разумной добродетели опереться на природные импульсы тела, не подавляя его, а подстраиваясь и находя точки соприкосновения[73]. Шиллер между делом сравнивает грациозную личность с «либеральной монархией», в которой дух, правя, оставляет тело свободным[74].

Этически говоря, мы должны вернуться к старейшему пониманию «либеральности» как принципа толерантности – но только если мы принимаем толерантность всерьез и видим, как сегодня в рамках кажущейся победы толерантности ко всему происходит на деле ее кризис: разрешаемое отклонение быстро морализируется и превращается в новую норму (как выше, в примере «окна Овертона»[75]), в то время как новые отклонения от норм, особенно воспринимаемые как авторитарные, консервативные, все больше подпадают под запрет и под расширительное подозрение.

Отсюда выходят на поверхность новые виды зла. Дикость наслаждения, ярость бунта, эгоизм обладания стали частью системы и утратили свою остроту. Пороки поздней современности – это истерия ревности (Гитлер) и обсессивность авторитета (Эйхман), обе тщетные страсти, обе разгоняемые самоотрицанием (подробнее о них ниже). Обе они официально выглядят как положительные, отвечающие идеалу, но в реальности (игнорируемой моралью) мы имеем дело с негативными, отрицающими импульсами – аффектами души, а не тела.