Технонаука. – Знание превращается в информационный товар. – Ученые производят товары. – Лунные астрономы вне технонауки. – Советский Союз как Страна Победившего Университета. – Паранойя технокапитала.
Идеология, которую распространяет массмедийный бредлам, связана, конечно, не с романтическим образом университетского Знайки, и не с инженерами-техниками Винтиком и Шпунтиком, а с техно-наукой. Откуда она взялась? – спросите вы. От слияния науки и производства, университета и капитала, – ответит вам Жан-Франсуа Лиотар. Конечно, и университетский дискурс далек от так называемого суверенитета, но при господстве технонауки сам вопрос о какой бы то ни было автономии не стоит. На Луне, кстати, технонаука обернулась вот чем: лунолог Меме-га после космической конференции объясняет Незнайке, почему на Луне до сих пор не построили летательных аппаратов. Дело в том, что «у лунных ученых нет денег. Деньги имеются лишь у богачей, но никакой богач не согласится затратить средства на дело, которое не сулит больших барышей» [1, c. 203]. Место жажды познания занимает жажда наживы. Вот и Лиотар говорит: «Знание производится и будет производиться для того, чтобы быть проданным, оно потребляется и будет потребляться, чтобы обрести стоимость в новом продукте, и в обоих этих случаях, чтобы быть обмененным. Оно перестает быть самоцелью и теряет свою „потребительскую стоимость“» [52, c. 18][29]. Знание основывается не на истине, а на эффективности его маркетинга-потребления. Вместе с Лиотаром вздыхает лунный астроном Альфа:
– Лунных богачей не интересуют звезды, – сказал Альфа. – Богачи, словно свиньи, не любят задирать голову, чтоб посмотреть вверх. Их интересуют одни только деньги!
– Да, да! – подхватил Мемега. – Богачи говорят: «Звезды – не деньги, их в карман не положишь и каши из них не сваришь». Видите, какое невежество! [1, c. 204]
Знание – информационный товар, а ученые – его производители и поставщики на рынок. Таковы правила дискурса университета сегодня. Так, на смену энциклопедическому знанию советского университета пришла специализированная информация университета капиталистической технонауки. Причем чаще всего поставка инфо-товара оговаривается с заказчиком еще до того, как он произведен. Поставщик инфо-товара на рынок наделен определенным кредитом доверия, благодаря которому он получает установленные кредиты капитала. Рынок не интересует истина, его интерес – набор определенных компетенций, эффективность и продуктивность; только они заслуживают доверия, причем в занесенной в таблицы форме. Включенность воображаемого регистра с его наглядностью и недоверие к слову здесь как будто неизбежны. Незнайка, как мы еще увидим, конечно же, ни в какие таблицы позитивного знания не укладывается. Он – негативен, потому ему и нет места в таблице, в колонках существования. Да и рынок, как известно, Незнайке чужд, ведь там, на рынке, «единственно лишь Всё» [77, c. 60]. Вот и получается, что «в поле Большого Другого – рынок, который тотализирует заслуги, ценности и который гарантирует организацию выбора, предпочтений» [80, p. 17]. Тотализация и подразумевает «Всё». Здесь-то и стоит напомнить, что Большой Другой действует лишь при наличии пробела, интервала, пустого звена в цепи означающих. Символическая матрица работает в силу своей неполноты, в результате того, что она всегда уже не-вся. Появление принципиальной фигуры Всего на рынке объясняется, разумеется, не только устремленностью дискурса науки в сторону сферы паранойяльной тотальности, но и тем, что на рынке оказывается такой товар, как наслаждение, о чем мы узнаем, как только попадем с Незнайкой и Козликом на остров Дураков. Призыв наслаждаться, царящий на острове, как раз и ведет к животной полноте. Кстати, наслаждение к рынку имеет самое прямое отношение, ведь оно – подобно прибавочной стоимости – всегда уже прибавочное. Рынок науки, Университет, Лакан напрямую связывает с капитализацией наслаждения.
Рынок, в отличие от торговли, которая предполагала обмен знаниями и технологиями, предполагает «ликвидацию умения что-либо делать и жить» [88, p. 27][30]. И не думайте, что речь идет о так называемом удовлетворении потребностей лунных коротышек. И уж совсем не о том, о чем любил говорить Дзига Вертов: «мне нравятся изобретатели, а не приобретатели». Уж скорее дело в создании этих самых потребностей, которые, в свою очередь, зависят от новых технологий и бесконечных инноваций. Знание строится на расчете, вычислении, и в результате классифицированным и верифицированным оказывается то, что исчисляемо, в то время как неисчисляемое становится отброшенным в качестве незнания. Но не волнуйтесь, Незнайка выживет!
Между тем нет ничего странного в том, что знание стало попадать в зависимость от кредитов с приходом Современности. Лиотар напоминает: уже Декарт в конце «Рассуждения о методе» говорит, что нуждается в кредите на лабораторию. Чтобы наука была эффективной, она должна быть высокотехнологичной, и нельзя не сказать, что в распоряжении лунных астрономов имеются радиотелескопы, гравитоноскопы и нейтровизоры. В общем получается, как говорит Лиотар, что
без денег нет ни доказательства, ни проверки высказываний, ни истины. Научные языковые игры становятся играми богатых, или самые богатые имеют больше всего шансов быть правыми. Уравнение состоит из богатства, эффективности и истины [52, c. 109].
Со времен первой промышленной революции уже невозможно представить себе богатство без техники, да и технику без богатства теперь сложно вообразить. Между тем мощнейшим стимулятором слияния науки и капитала стал рост стоимости технологических инноваций в результате космической гонки под названием «Кто первый окажется на Луне».
Времена изменились. Луну оставили в покое. Отныне речь вообще ни о каком знании не идет. СССР как обитель университетского дискурса скончался. Формула «знание – сила» отошла в прошлое. Речь теперь идет исключительно об информации. Товар – информация. Знание – не товар. Здесь, конечно, возникает навязчивый вопрос о том, кто решает, что есть знание, а что – нет, да и «кто знает, что нужно решать? В эпоху информатики вопрос о знании более чем когда-либо становится вопросом об управлении» [52, p. 28].
Говоря о товарах, кстати, стоит уделить внимание их ассортименту в магазине, в котором оказались Незнайка с Козликом. Магазин называется «Продажа разнокалиберных товаров». Каких только гаджетов здесь нет для совершения преступлений: пистолеты, ножи, финки, кинжалы, кистени и кастеты, наборы воровских отмычек, стальные пилочки, сверла, клещи, кусачки, ломики, фомки для взлома замков, автогенные аппараты, стальные наручники, кандалы, зажигательные и слезоточивые бомбы, усовершенствованные электрические дубинки, стальные прутья для усмирения забастовщиков, наручники, кандалы, слезоточивые бомбы, каски, мундиры, потайные фонари, маски, пистолеты «Тайфун», «Бурбон», «Топсик», усовершенствованные кляпы, удавки из капронового волокна. Владелец магазина, господин Жулио объясняет: «У нас каждый может покупать и продавать что хочет <…> и стрелять никто не может запретить ему, так как это было бы нарушением свободы предпринимательства» [1, c. 176]. В обществе важна, завершает свою речь Жулио, гармония между преступниками и полицейскими. К тому же все при делах, и нет безработицы. Впрочем, не все так гладко. Гармония то и дело нарушается зеркальным тщеславием, о котором рассказывал Козлик, жаждой наживы, устранением конкурентов, подозрительностью и даже паранойей. Паранойя, похоже, – тоже отличный товар, информационный ходовой продукт. Люди готовы ее покупать. Если раньше можно было услышать такой диалог:
– Паранойя не нужна?
– Спасибо, своя есть.
То теперь должен быть такой:
– Паранойя не нужна?
– Спасибо, лишней не будет! Да, господин. Нет, господин.
Между тем идеология техно-научного капитализма провозглашает: «Считается, что если ты не в состоянии заработать себе на жилище и на одежду, значит, ты безнадежный дурак и тебе место как раз на острове Дураков» [1, c. 159].