Системная глупость на Дурацком острове. – Незнайка борется за депролетаризацию лунных коротышек. – «Общество свободных крутильщиков». – Столкновение Незнайки с лакановским реальным: сон о мазуте. – Индустрия кино производит забвение. – Лунные медиа без дураков. – Карусель Влечение – Повторение – Наслаждение и призыв сверх-я «можешь, значит должен!»
О нет, остров Дураков, он же Дурацкий остров – не место ссылки. Нет, уж скорей это остров мечты, на который стремятся попасть как бы по доброй воле. Ведь здесь есть всё, всё включено, всё, как говорят лунные мечтатели, что нужно для счастливой жизни. Остров – место привлекательное, место привлечения и, как сказали бы психоаналитики, при влечении. При влечении, развлечении и наслаждении. Ох, нелегко здесь думать о последствиях! Ох, нелегко здесь думать.
Первое время тебя там будут и кормить, и поить, и угощать чем захочешь, и ничего делать не надо будет. Знай себе ешь да пей, веселись да спи, да гуляй сколько влезет. От такого дурацкого времяпровождения коротышка на острове постепенно глупеет, дичает, потом начинает обрастать шерстью и в конце концов превращается в барана или овцу [1, c. 160].
Дурацкий остров – остров развлечений, на котором, понятное дело, царит индустрия развлечений. Понятно и то, что, в конце концов, воплощенная на острове культуриндустрия, как и всякая индустрия, должна быть эффективной, должна приносить прибыль. Богачи, которые живут на Дурацком острове, сначала инвестируют капитал в то, чтобы «кормить коротышек, дают им возможность лодырничать, а когда коротышки превратятся в овец, их можно кормить травой и никаких денег тратить не нужно» [1, c. 160][31]. А что дальше? Понятное дело, что: «Богачи заставляют рабочих стричь этих овец, а шерсть продают. Большие капиталы наживают!» [1, c. 160]. В общем, все получается согласно принципу культуриндустрии «бесцельность ради цели, диктуемой рынком», который вытесняет кантовскую «целесообразность без цели».
Так индустрия развлечений оказывается, наряду с массмедиа, принципиальным инструментом системной глупости. Что это еще за глупость такая? А та, что порождается «всеобщей пролетаризацией» [85, p. 44][32]. А что такое всеобщая пролетаризация? Это процесс отчуждения от знания, похожий на тот, о котором писал Николай Федорович Федоров. Да и Жак Лакан считает пролетаризацию отчуждением от знания: пролетарий – тот, кого знание больше не обременяет, «тот, у кого функция знания была отнята» [43, с. 186]. Пролетариат – это не класс, а «экономический исполнитель без знания, поскольку у него нет памяти: его память передана машинам, воспроизводящим жесты» [88, p. 51]. В этом отношении так называемая элита, даже если она причастна Большому Бредламу, как бы парадоксально это ни прозвучало, – тоже являет собой пролетариат. Это, кстати, подтверждает своим замечанием и Козлик: «Посмотришь на такого богача издали – как будто нормальный коротышка, а приглядишься поближе – самый простой баран. Одно только, что деньги у него есть, а дурак дураком, честное слово!» [1, c. 161]. В общем, скоро уже некому будет даже провозглашать: «Пролетарии всех стран, развлекайтесь!»
В этой связи непременно стоит рассказать о тайном Обществе свободных крутильщиков. Это общество было организовано коротышками Лос-Паганоса, работавшими крутильщиками чертова колеса. Так вот цель этого общества – сделать всех крутильщиков «образованней и умней» [1, c. 478], иначе говоря, первостепенная задача – депролетаризация крутильщиков чертова колеса. Вклад Пончика в дело этого общества – теоретическая инновация, предлагающая использовать на колесе невесомость. Он делится знанием с другими крутильщиками: если удастся овладеть невесомостью, то, во-первых, куда легче будет вертеть колесо, во-вторых, удастся, наконец, избавиться от хозяев, на которых они работают. Таков эпизод из борьбы крутильщиков Лос-Паганоса с системной глупостью, производящей стандартных, серийных коротышек.
Незнайка с его жаждой знания этой самой системной глупости никак не принадлежит. Об этом говорит его неутолимое желание[33]. Об этом говорит его издевательское «Да, господин. Нет, господин», удваивающее перверсивную логику бюрократического идиотизма. Об этом прямо свидетельствует его понимание необходимости бежать с Дурацкого острова. Нет, Незнайка не так глуп, совсем не глуп, он знает опасности оглупления. Лакан, глядя на Незнайку, говорит: «Не дойдя в глупости до ее детской сути, непременно окажешься в дураках» [50, c. 224]. То, что Незнайка попал на Дурацкий остров, отнюдь не говорит о том, что он в дураках.
Когда речь идет о системной глупости, то, конечно, массмедиа играют в ее поддержании, мягко скажем, отнюдь не последнюю роль. О работе лунных массмедиа мы в деталях узнаем на примере «Давилонских юморесок», одной из газет, принадлежащих господину Спрут-су. Основная цель газеты – явная и скрытая реклама товаров, производимых фабриками Спрутса, а вместе с ней и реклама жизни положительных героев, то есть так называемых респектабельных коротышек. Помимо «юморесок» упоминаются и другие давилонские периодические издания, причем нацелены они на определенную таргет-группу – для тонких и толстых, умных и глупых. Да, да. Есть такая «Газета для дураков». Причем каждый, кто ее покупал, заявлял, что «покупает ее не потому, что считает себя дураком, а потому, что ему интересно узнать, о чем там для дураков пишут» [1, c. 295]. И, конечно, те, кто пишет, тоже себя дураками не считают. Вот так и получается, что те, кто газету делает, и те, кто ее читает, якобы не дураки, но и те и другие верят в существование дураков. Конечно, в поддержании системной глупости участвует далеко не только «Газета для дураков», но именно она служит общим ориентиром. Ведь в лунных городах принято полагать, что существуют левые и правые газеты, но на деле все они принадлежат одной постоянно расширяющейся медиасистеме и берут пример с «Брехенвильской правды». Бизнес, как говорится, есть бизнес, и ничего личного. Все ориентируются на эту «правду», и неважно, как называется газета, «Гвалт ньюс газ» или «Тролль еще та», главное в ней – рейтинги, скандалы и, конечно, криминал-расследования, которые со всей неуемной агрессией обрушиваются на все вокруг – на мир собак и дельфинов, искусства и науки, на коротышек глупых и умных, даже в первую очередь на тех, кого лунные тролль-газетчики не в состоянии понять. Конечно, они же не дураки, даже если работают на «Газету для дураков», даже если они обслуживают пролетаризацию Дрянингопедии. Псевдоправые и псевдолевые, имитируя друг друга во вселенной расширяющегося медиабредлама, как принято в культуриндустрии, возмущены: как кто-то посмел мыслить?! «Вам что, не хватает развлечений?!» – кричат они, заглушая свой собственный слух. Как только коротышка, такой как Незнайка, оказывается за порогом системной глупости, на него сразу же набрасываются полицейские разума с медиадубинками. И если, как им кажется, им удается его прибить, то затем они нередко принимаются восхвалять его труп. Ясное дело, труп ведь тоже небезопасен. Любой дурак знает, с привидениями лучше не шутить.
Особое место на Дурацком острове занимает кино, искусство, как известное, наиболее индустриальное. Причем кресла в кинотеатре очень удобные, с откидными спинками, так, чтобы можно было и поспать. Кино – не только самое индустриальное, но и самое идеологическое искусство, прокрадывающееся в бессознательное в полусне кинозала. Кино в лунных условиях может оказаться прекрасным инструментом организации системной глупости и индустриализации бессознательного лунных коротышек. Кино, конечно, бывает разное, но от того, которое показывают в лунных кинотеатрах и, в частности, на Дурацком острове, «можно лишь поглупеть, но ни в коем случае не поумнеть» [1, c. 499][34]. Незнайка читает на афише:
Убийство на дне моря, или Кровавый знак. Новый захватывающий кинофильм из жизни преступного мира с убийствами, ограблениями, бросаниями под поезд и растерзаниями диких зверей. Только в нашем кинотеатре. Спешите видеть! [1, c. 495][35]
Что может быть в преступном мире привлекательнее преступного мира?! Массмедиа обслуживает зону криминал-гравитации. О преступниках снимают фильмы и сериалы, слагают песни и предания, открывают для них и их любителей специальные телеканалы и радиостанции, о их жизни и смерти сообщают в новостях. Как говорил судья Вригль: «Красавчик – личность известная! Красавчика все знают. Красавчик – миллионер! Половина полиции подкуплена Красавчиком, а завтра он, если захочет, всех нас со всеми нашими потрохами купит…» [1, c. 168]. Впрочем, сейчас речь не о прославляющих криминал массмедиа, а о другом отделе индустрии развлечений – об острове Дураков, или попросту о Дурацком острове. Кино на Дурацком острове – место, где процесс превращения в баранов идет весьма эффективно. Неудивительно, что Незнайка с Козликом с большим трудом на четвереньках, по-животному, выбираются из кинотеатра.
В кино Незнайка побывал еще в Давилоне. Произошло это накануне гибели акционерного Общества гигантских растений. Эпизод этот приковывает наше внимание тем, что посвящен он воздействию кинематографа на бессознательное. При чем здесь бессознательное? – спросите вы. И мы вам ответим, что весь этот эпизод начинается с описания сна Незнайки, его ночного кошмара. Сновидение, конечно же, мы приведем полностью:
Незнайке снилось, будто его непрестанно преследуют какие-то жулики, от которых он прятался то где-то на пыльном чердаке, то в темном подвале. Наконец он спрятался в пустую бочку, но как раз в это время кто-то начал наполнять бочку мазутом. Незнайка хотел вылезти из бочки, но тут чья-то рука цепко схватила его за волосы и не давала даже высунуть голову наружу. Чувствуя, что вот-вот захлебнется в этой черной вонючей жидкости, Незнайка сделал отчаянное усилие и… проснулся [1, c. 286].
Черная, вонючая жидкость указывает на то, что Лакан называет приближением реального. К тому же, говорят, слово мазут возникло среди арабских нефтяников, на языке которых мазхулат – отбросы. К чему, к тому же? А к тому, что концептуализация реального у Лакана произошла не без влияния Батайя, в гетерологии которого отбросы как раз и есть то, что не вписывается ни в какую систему координат, или, как сказал бы Лакан, они являют собой отход от символического. Впрочем, достаточно и того, что Незнайка с огромным трудом вытащил себя из сна, понятно, как раз в тот момент, когда в своем исследовательском порыве налетел на реальное. Воображаемой стороной диалектического отхода от символического и стал мазут. В бодрственной реальности Незнайка, впрочем, надолго не задерживается, и нарратив незаметно вновь погружает читателя в сон героя: он вскакивает из постели, бросается удирать от преследователей, оказывается на железнодорожной станции,
где стояли цистерны с мазутом. Одна из цистерн была пустая. Незнайка залез в нее, но тут цистерна почему-то начала наполняться мазутом. Сначала мазут доставал Незнайке по пояс, затем по грудь, наконец дошел до горла. Незнайка принялся плавать в мазуте, но уровень жидкости поднимался все выше. Незнайку в конце концов прижало к потолку. Черная тягучая жидкость начала лезть ему в рот и в нос, залепила глаза. Чувствуя, что задыхается, Незнайка закричал изо всех сил и снова проснулся [1, c. 287].
Да, как говорится, проще продолжать спать в реальности, чем то и дело погружаться в реальные отбросы, в отходы от вторичной переработки нефти. К тому же Козлик, который сам натерпелся в ту же ночь своих кошмаров, в духе Фрейда, вспоминает «остатки дневных впечатлений» и дает произошедшему задним числом разумное объяснение: «Это всё от вчерашней кинокартины! <…> Вот всегда: как пойдешь в кино, так потом всю ночь душат кошмары» [1, c. 287], а точнее – кинокошмары. Отчасти Козлик, конечно, прав. Должна же быть хоть какая-то экология бессознательного.
Вернемся на Остров Дураков. Коротышки там делятся по интересам – шарашники, картежники, карусельщики, колесисты, козлисты, чехардисты, киношники… Даже развлекающиеся и то специалисты! Киношники с утра до ночи без разбору смотрели все подряд. Киношники больше, конечно, напоминали теленошников.
Важно, впрочем, во всех этих развлечениях другое: «однообразие в занятиях притупляло умственные способности коротышек, исподволь подготовляя переход их в животное состояние» [1, c. 499]. С чем мы здесь имеем дело? С индустриализацией памяти, с производством забвения. Незнайка и Козлик то и дело забывают о запланированном побеге. Сегодня договорились, а завтра не помнят о чем. Конвейер развлечений подобен конвейеру завода. Шестеренки вращаются все быстрее. Турбокапитализм придает им все более чудовищное ускорение. Карусель потребления-развлечения – карусель забвения, вращающаяся по орбите влечение – наслаждение – повторение, подготавливающая коротышек к переходу в животное состояние. И переход этот едва ли имеет что-то общее с известным многим – и Францу Кафке, и Гваттари с Делезом, например, – становлением-животным. Почему? – спросите вы. Потому что становление начинается с желания, своего рода экстатического желания выйти за пределы того, что принято называть зеркальной формой. В случае индустрии развлечений речь о желании не идет, в ней нет желающего субъекта. Ни у кого из коротышек не было желания превращаться в барана. Пончик, кстати, рассказывая о возможной судьбе Незнайки прилетевшим на Луну Знайке и его экипажу, указывает на то, что превращение в барана хуже смерти:
– Я даже говорить о нем не хочу. Да, по-моему, и нет теперь уже никакого Незнайки.
– Неужели погиб? – опечалились коротышки.
– Если бы погиб, то еще не так страшно, а то ведь превратился в барана! – воскликнул Пончик. – Его сцапали полицейские и отправили на Дурацкий остров, а все, кто попадает на этот остров, рано или поздно превращаются в баранов [1, c. 490][36].
Пончик, как мы уже знаем, на счет Незнайки ошибался. Отвлечемся на минуту, чтобы сказать: с индустрией развлечений Незнайка впервые сталкивается не на Острове Дураков, а фактически сразу же по прибытии на Луну, как только он попадает в урбанизм Давилона. Коротышке из Цветочного города никогда раньше не доводилось видеть такую мощную иллюминацию, такое количество ярких огней рекламы, столько открытых кафе, ресторанов и великое множество аттракционов: «качели, карусели, спиральные спуски, „прыгающие лошадки“, „летающие велосипеды“, а также чертовы колеса различных систем и размеров. Все это крутилось, качалось, шаталось, прыгало и брыкалось, и сияло тысячами электрических лампочек» [1, c. 136]. В отличие от турбо-урбанистических кварталов развлечений, центр Давилона, как и полагается, – офисный downtown, который ночью пустеет, а днем его заполняют бизнесмены, «деловые коротышки, вся деятельность которых сводилась к выколачиванию фертингов из карманов других коротышек» [1, c. 206]. Бирже в путешествиях Незнайки на Луне уделено особое внимание, ведь именно здесь продаются акции. Рассказывается и о принципиальной роли телефона, и о труде горлодериков, и о связях богатых скупщиков акций с давилонскими газетами, принадлежащими господину Гадкинзу. Богачи, кстати, живут в отдельных, экологически чистых районах лунных городов, как бы ничего не зная о далеких трущобах.
Да, еще одна весьма примечательная деталь: на стене в офисе, который в downtown снимают Мига и Жулио, висит, судя по всему, одно из произведений абстрактного экспрессионизма: «в роскошной золоченой раме висела картина с изображением каких-то непонятных цветных кривулек и загогулинок» [1, c. 206]. Незнайка зачастую заглядывается на эту картину и, конечно, стремится понять, что на ней изображено. Козлик не только отговаривает Незнайку от этого занятия, но еще и произносит пламенную речь против такого рода искусства для богатых:
Не ломай голову зря. Тут все равно ничего понять нельзя. У нас все художники так рисуют, потому что богачи только такие картины и покупают. Один намалюет такие вот загогулинки, другой изобразит какие-то непонятные закорючечки, третий вовсе нальет жидкой краски в лохань и хватит ею посреди холста, так что получится какое-то несуразное, бессмысленное пятно. Ты на это пятно смотришь и ничего не можешь понять – просто мерзость какая-то! А богачи смотрят да еще и похваливают. «Нам, говорят, и не нужно, чтоб картина была понятная. Мы вовсе не хотим, чтоб какой-то художник чему-то там нас учил. Богатый и без художника все понимает, а бедняку и не нужно ничего понимать. На то он и бедняк, чтоб ничего не понимать и в темноте жить» [1, c. 222].
Так и искусство, по крайней мере в трактовке Козлика, делит коротышек на якобы понимающих и непонимающих. Искусственное разделение поддерживает еще одно, не менее искусственное, – на классы. Что бы ни говорил Козлик, Незнайка не зря разглядывал абстрактную картину. Но вот что он в ней усмотрел, этого мы не узнаем.
Вернемся к нашей истории. Итак, Незнайка с Козликом решают бежать с Дурацкого острова. Незнайка, именно он, этот сторонник незнания, одержим желанием бежать. Он окончательно понимает, что пора бежать, когда сталкивается с амнезией. Смутное прозрение наступает у Незнайки к вечеру: «– Ой, Козлик, чувствую, что мы с тобой превратимся в баранов!»
Каков признак барана? Что отличает того, кто теряет память? – Потеря речи. Драматичная сцена: Незнайка понимает, что вот-вот потеряет друга. Друг попал в жернова турбокапиталистической машины развлечений. Друг попался на крючок идеологии «главное не париться». Друг оставил себя в качестве субъекта памяти и истории, подчинившись приказу Другого, господина сверх-я: «Наслаждайся!» Приказ этот, скажем, сразу невыполним в том смысле, что за ним всегда следует новый приказ: «Наслаждайся!» Экспансия сверх-я с его требованием можешь, значит, должен носит космический характер. Парадокс в том, что космос лунного капитализма в своей экспансии безграничен, и тем самым он поддерживает – вопреки своей собственной идеологии – фигуру не-всё.
Тем временем колесо системной глупости по приказу внутреннего голоса «Наслаждайся!» превращает на Луне коротышек в животных, баранов, скотину. Таковы метафоры, а животные между тем к глупости уж точно отношения не имеют[37]. Кстати, Незнайка уже однажды дал отпор полицейскому, когда тот заорал: «Ты как смеешь не отдавать деньги, скотина?»: «Во-первых, я не скотина, – с достоинством ответил Незнайка, – а во-вторых, у меня нет никаких денег» [1, c. 138][38]. Ни скотины ни денег.
Колесо вращается. Скорость превращения в баранов стремительная! В отчаянии кричит Незнайка: «Козлик, миленький, надо бежать, голубчик!» А Козлик в ответ:
Послушай, Незнайка, я до того зар-вер-вер-вертелся, что ни бэ ни мэ не могу сказать.
Пролепетав эти слова, он залился бессмысленным смехом, потом пополз на четвереньках и принялся громко кричать:
– Бэ-э-э! Мэ-э-э! [1, c. 502–503]