Незнайка не знает частной собственности, но готов ее признать. – Несоизмеримость. – Маркетинг. – От биовласти к психовласти. – Отчуждение от знания и всеобщая пролетаризация. – Мафиозный капитализм. – Судьба Пончика. – Тотальная соизмеримость: почем коротышка? – Зеркальные отношения между капитал-коротышками. – Деньги разменивают символическое на воображаемое. – Бренды и бредламы.

И вновь вернемся к перестройке, к Бес-Порядку, который заключался, в частности, не просто в том, что одни денежные знаки заменялись на другие, советские на российские, а в том, что менялось само их значение. Как сказал бы Лакан, дело не в деньгах, и уж тем более не в их количестве, а в точке их пристежки с идеологией. Чтобы понять смену пристежки реальности, следует немедленно обратиться к Незнайке[25].

Денежные знаки, как и положено, при наступлении капитализма, тем более капитализма дикого, лунного, превращались в универсальную разменную монету. Пройдет еще несколько лет. Перестройка закроется, наступит новый порядок, а лунная фискальность останется. И будет она заключаться в первую очередь в слепоте к любой возможной неразменности, несоизмеримости; разменным представляется все – влечения, желания, чувства. Более того, сама идея невозможного пересчета на деньги может вызвать ярость. Капитал в эпоху эффективных менеджеров, экспертов станет всем. Где тут несоизмеримость? Какое уж тут Незнайки-но не-всё?! Какое уж тут незнание денег?!

Незнайка не в курсе дискурса капиталиста. Как же ему понять, что не коротышка – мера всех вещей, а деньги – их мерило. Для начала Незнайка сталкивается с новым для себя фундаментальным понятием лунного капитализма – частная собственность. Напомним, что после прилунения Незнайка приступил к исследованию местной фауны на вкус. Каковы они, лунные яблоки, груши, малина?! В результате наш герой предстает перед владельцем местной фауны, господином Клопсом, задающим Незнайке вопрос, ответ на который очевиден только для господина:

– Ну, я тебе покажу, ты у меня попляшешь! – закричал он. – Ты разве не видел, что здесь частная собственность?

– Какая такая частная собственность?

– Ты что, не признаешь, может быть, частной собственности? – спросил подозрительно Клопс.

– Почему не признаю? – смутился Незнайка. – Я признаю, только я не знаю, какая это собственность! У нас нет никакой частной собственности… [1, c. 130]

Не успевает Незнайка отойти толком от недоумения, вызванного частной собственностью, как сталкивается с деньгами. И опять речь идет о еде. Только на сей раз наш герой не пробует на вкус фрукты, а садится за столик в ресторане. Незнайка проголодался. Он видит ужинающих лунных коротышек и решает подкрепиться.

Утолив голод, довольный Незнайка благодарно машет официанту рукой, готовый отправиться дальше, но официант его догоняет и говорит:

– Вы забыли, дорогой друг, о деньгах.

– О чем? – с приятной улыбкой переспросил Незнайка.

– О деньгах, дорогой друг, о деньгах!

– О каких, дорогой друг, деньгах!

– Ну, вы же должны, дорогой друг, заплатить деньги.

– Деньги? – растерянно произнес Незнайка. – А что это, дорогой друг? Я, как бы это сказать, впервые слышу такое слово [1, c. 137–138].

Понятно, что появляется полицейский с криком «Ты как смеешь не отдавать деньги, скотина?», и недоумевающий Незнайка попадает в полицейское управление. Первое, с чем он там сталкивается, – это процедура идентификации. Технология вкратце такова: фотография, рентгенография, дактилоскопия. Затем полицейский Мигль заявляет, что не может полагаться на слова Незнайки о подлинности его имени. Имя легко сменить. После этого Мигль объясняет, как устроен его архив преступников. И, наконец, из таблиц этого архива согласно антропометрическим замерам Незнайки он извлекает дело некоего Красавчика. Система наукометрического опознания сработала: Незнайка – бандит и налетчик Красавчик. Объективная истина восторжествовала, не доверяя ни имени, ни облику. Впрочем, так и должно быть: одно дело – субъект Незнайка, другое – объективная истина. Им и не положено пересекаться. Незнайка, конечно, в изумлении указывает на то, что он совершенно не похож на коротышку на фотографии. На что проницательный Мигль говорит: «Верно! Совсем не похожи! А почему? У нас, милейший, за деньги все можно сделать. И внешность свою изменить, и даже нос другой себе прирастить» [1, c. 145]. Полицейский предлагает Незнайке свободу за деньги. Незнайка вновь ничего не понимает и оказывается в каталажке.

Там никто себе представить не может, что Незнайка, будучи в здравом уме, на самом деле никогда не слышал слово деньги. В отчаянии обращается он к обитателям каталажки: «Какие деньги? Объясните хоть вы мне, братцы, что у вас за деньги такие?» [1, c. 149]. Разумеется, в ответ Незнайка слышит, что он, судя по всему, с Луны свалился. Арестанты истолковывают его незнание так: либо он слишком умен и сбивает с толку полицию, либо он дурачок, либо – сумасшедший. Последняя версия аргументируется тем, что «сумасшедшие всегда воображают себя какими-нибудь великими личностями, знаменитостями или отважными путешественниками» [1, c. 150].

Впрочем, арестанты, конечно же, не хуже тех, кто их посадил, знакомы с тем, что такое деньги, и один из них объясняет, наконец, значение денег: «У кого есть сантики, тот может все купить» [1, c. 151]. Впрочем, такое объяснение едва ли может что-то прояснить, ведь оно остается в рамках одной и той же дискурсивной системы, в пределах одной экономики. Значение денег можно понять только в рамках всей дискурсивной системы лунного капитализма. Незнайка не понимает значение глагола «купить», и тогда космонавт из Цветочного города получает в тюрьме свой первый урок товарно-денежных отношений лунного капитализма.

Жулик по имени Стрига, чтобы лучше объяснить основы лунного капитализма, переходит от теории к практике. Он убеждает Незнайку продать ему шляпу за пятнадцать сантиков, чтобы купить на них картошки. Стрига забирает шляпу, дает Незнайке деньги, но тут же их забирает Вихрастый, чтобы через охранника купить картошки. При этом десять сантиков он незаметно кладет себе в карман, следуя незаконному закону лунного капитализма, известному как откат, а на оставшиеся пять покупает у полицейского картошечки. Дело в шляпе.

В тюрьме Незнайка знакомится с аферистом Мигой, который сводит его со своим приятелем, торговцем оружием, Жулио. Жулио преподает ему еще один урок: у кого есть деньги, тот может совершать преступления. Деньги вступают в отношения с законом. Точнее, они позволяют их «счастливым» обладателям преступать закон. Деньги в своей циркуляции могут по закону преступать закон. Где есть деньги, там есть законно незаконное преступление буквы закона.

Жулио вносит залог за Мигу, тот оказывается на свободе; вместе с Незнайкой и Козликом они обсуждают перспективы выращивания на Луне земных растений, семена которых остались в ракете на поверхности небесного тела. Для построения летательного аппарата, способного достичь внешней поверхности Луны, они основывают акционерное Общество гигантских растений. Для начала они раскручивают факт прибытия космонавта Незнайки в средствах массовой информации, и так акции должны быстренько разойтись. Без маркетинга ни шагу!

Маркетинг, как известно, управляет всеми звеньями цепи продвижения товара к потребителю. Вообще важно не производство, а потребление. Думаю, всем известно, что маркетинг был изобретен племянником Зигмунда Фрейда Эдвардом Бернейсом. Бернейс тщательно изучил труды своего дяди и «предложил полностью поменять конфигурацию американской индустриальной политики в качестве либидинальной экономики» [87, p. 232]. Либидинальная экономика, основанная на маркетинге, производит то, что Стиглер называет по аналогии с биовластью Фуко психовластью. Психовласть «контролирует индивидуальное и коллективное поведение потребителей, канализируя их либидинальную энергию к товарам» [87, p. 232]. Понятно, что нормальным для рынка оказывается адаптированное к нему поведение лунных коротышек. Первым шагом в сторону такой нормализации оказывается переход от желания к влечению. Один из способов этого перехода – потребление, которое не имеет права привязываться к объектам; важны не объекты, а их постоянная замена, то есть либидо влечения нацелено на циркуляцию потребления как такового. Либидо перемещается по орбите, лишь огибая объект, так что нельзя не согласиться с утверждением, что «влечение – это то, что движет всей капиталистической машинерией» [34, c. 409][26]. Такова между тем оборотная сторона экономики, поддерживаемой непрерывными инновациями. Вторым шагом в сторону рыночной нормализации, пожалуй, оказывается подмена самого психоаналитического понятия «влечение» биологическим «инстинктом». Новый капиталистический рынок товаров замещается животноводческой фермой по производству индивидов, наделенных базовым инстинктом потребления. Причем к потреблению относятся не только товары и услуги, но информация и развлечения. Потребительское общество лунного капитализма предполагает пролетаризацию потребителя, т. е. отчуждение его умения что-либо делать, жить, фантазировать, теоретизировать. Отчуждение к тому же происходит и в связи с техническими гаджетами. По технообъектам встречают, по ним провожают; происходит «самоотчуждение индивидов, вынужденных телесно и духовно формировать себя в соответствии с мерками технической аппаратуры» [77, c. 46].

Вопреки ожиданиям учредителей Общества гигантских растений, акции отнюдь не стали расходиться сразу после их выпуска и маркетинга. В чем дело? А в том, что об этом обществе лунатики мгновенно забыли, поскольку в тот же день произошло куда более привлекательное событие – ограбление промышленного банка и все массмедиа переключились на него. Эта история, конечно же, свидетельствует об индустриализации памяти на Луне. Газеты, радио, телевидение полностью контролируют мысли и разговоры лунатиков. Медиатизация новостей мгновенно подвергает вытеснению то, что только что казалось невероятно важным событием: «О Незнайке, о космическом корабле, о гигантских растениях теперь никто даже не вспоминал. Все это вытеснилось из памяти коротышек более новыми, свежими, животрепещущими событиями» [1, c. 218]. Вытеснение оказывается механизмом индустрии забвения, а бессознательное – предметом эксплуатации и маркетинга, и не только бессознательное с его желаниями, но, как уже говорилось, и либидо с его влечениями.

Понятно, что маркетинг Незнайки производится не ради Незнайки. В зону его раскрутки кто только не попадает. Даже доктор Шприц использует в целях саморекламы прибытие коротышки с другой планеты:

– Уважаемые зрители! – сказал он. – Дамы и господа! С вами говорит доктор Шприц. Вы слышите глухие удары: тук! Тук! Тук! Это бьется сердце космонавта, прибывшего на нашу планету. Внимание, внимание! Говорит доктор Шприц. Мой адрес: Холерная улица, дом пятнадцать. Прием больных ежедневно с девяти утра до шести вечера [1, c. 194].

Маркетингу в приключениях Незнайки на Луне уделено отдельное внимание. Так, после того как его сфотографировали с рекламным плакатом, который призывал лунатиков «покупать коврижки конфетной фабрики „Заря“» [1, c. 198], после того как его фотография с доктором Шприцем попала в газеты, Незнайка узнает:

Таковы уж нравы у лунных жителей! Лунный коротышка ни за что не станет есть конфеты, коврижки, хлеб, колбасу или мороженое той фабрики, которая не печатает объявлений в газетах, и не пойдет лечиться к врачу, который не придумал какой-нибудь головоломной рекламы для привлечения больных. Обычно лунатик покупает лишь те вещи, про которые читал в газете, если же он увидит где-нибудь на стене ловко составленное рекламное объявление, то может купить даже ту вещь, которая ему не нужна вовсе [1, c. 199].

Между тем деятельность акционерного общества всё же постепенно начинает расширяться, что тревожит монополистов, для которых появление гигантских растений может резко сократить прибыли. Один из богатейших коротышек из города Грабенберга, господин Спрутс предпринимает меры для развала Общества. Он показывает, как власть сращивается с капиталом, как полиция в прорезиненных электрозащитных плащах с капюшонами и высоковольтными дубинками в руках исполняет все приказы монополистов, а техноученые отрабатывают деньги Спрутса, как осуществляется продакт-плейсмент товаров в газетах, которые, разумеется, ему же и принадлежат.

Капитал помечает и прописывает всех, стирая границы между различными социальными стратами – властями и террористами, полицейскими и бандитами. «Мафия вытесняет буржуазию, и капитализм становится по сути дела мафиозным» [88, p. 88]:

Теперешнего полицейского не отличишь от бандита, так как полицейские часто действуют заодно с бандитами, бандиты же переодеваются в полицейскую форму, чтоб удобнее было грабить. В результате честному коротышке уже совершенно безразлично, кто перед ним: бандит или полицейский [1, c. 212][27].

Кстати, пришло время вспомнить о судьбе Пончика, партнера Незнайки по полету. Поглотив все запасы пищи в ракете, он вышел из нее, попал в грот, поскользнулся, провалился в подлунный колодец и оказался на внутренней поверхности Луны в районе курортного города Лос-Паганоса. Будучи осторожным коротышкой, он быстро усваивает суть товарно-денежных отношений. Вскоре он открывает новый бизнес – продажу соли, которой у лунатиков в рационе не было. Пончик богатеет, основывает соляной завод, нанимает рабочих для соляного производства. Главный урок Пончика – урок прибавочной стоимости:

Каждому своему рабочему он платил в день по фертингу. Весь расход на оплату рабочих составлял, таким образом, лишь двенадцать фертингов в день, в то время как всю дневную добычу соли он продавал владельцам ресторанов за двести сорок – двести пятьдесят фертингов. Выходило, что клал в свой карман Пончик чуть ли не в двадцать раз больше денег, чем отдавал рабочим, в результате чего богател, как говорится, не по дням, а по часам» [1, c. 356].

Впрочем, процветание дела Пончика, или господина Понча, как его стали называть лунатики, длилось не долго. На соляной рынок выходит монополист залежей соли – Дракула, и процветанию господина Понча приходит конец. Капитал-вампир Дракула вместе с другими крупными соляными фабрикантами снижает цены до демпинговых, и все мелкие производители соли, включая господина Понча, разоряются. После этого Пончик становится рабочим и через некоторое время вступает в тайную организацию «Общество свободных крутильщиков», о котором мы расскажем позже.

Вернемся к Незнайке. Его, конечно, волновал вопрос, зачем лунные коротышки стремятся владеть как можно большим количеством денег. Ответ на этот вопрос ему дает Козлик. В центре его теории лунного капитализма – тщеславие, дух соперничества. Богач строит дом, взирая на другого, стремясь его превзойти. То же самое касается прислуги, числа автомобилей. Так между коротышками выстраиваются зеркальные отношения. Один моделирует свою жизнь по образу и подобию другого. Все строится на сравнении. Фрейд, кстати, рассказывая историю одного малыша, пишет, что тот был одержим желанием сравнивать, причем самые разные вещи – людей, лошадей, других зверей и даже паровозы. Тогда Фрейд понял, что «я» это – масштаб, «которым оценивается мир; путем постоянного сравнения с собой научаешься понимать его» [72, c. 99]. Коротышка – мера всех вещей.

На Луне было принято сравнивать только одно – богатство. Сравнивать и хвалиться превосходством. Именно богатство определяет то, чего стоит коротышка: так, в Грабенберге, например, коротышек ценили «не за их способности, не за их ум, доброту, честность и тому подобные моральные качества, а исключительно за те деньги, которыми они владели» [1, c. 237]. По капиталу его встречают, по капиталу провожают. Он = его капитал. Так, в Грабенберге, если коротышка сколотил капитал в миллион фертингов, то о нем с придыханием говорили, что он стоит миллион, если у него была тысяча, то говорили, что он стоит сотню[28]. И здесь мы видим, как вопрос, чего ты стоишь? понимается в зависимости от точки пристежки. Если вне рынка вопрос этот предполагает проверку способностей, сил, возможностей, то на рынке его следует воспринимать буквально.

Погоня за деньгами и всем тем, что на них покупается, никогда не имеет предела. Другие всегда рядом. Зеркала умножают фигуры до бесконечности. Или в терминах Козлика, «тщеславие такая вещь: его ничем не насытишь» [1, c. 225]. Незнайка, конечно, спрашивает, а что это такое, тщеславие, и узнает: «это когда хочется другим пыль в глаза пустить» [1, c. 225]. Так вот почему на улицах столько пыли!

Система лунного капитализма позволяет не только быть богатым, но и имитировать богатство, брать его как бы в долг. Попросту говоря, речь идет о кредитовании и рассрочке. Главное такой богач в долг считает, пусть «все воображают, что я тоже богач» [1, c. 225–226]. Система зеркал работает. Козлик знает, что говорит. Он сам пал жертвой капитализма, построенного на долге. В результате у него даже появился симптом: он не может произнести слово «автомобиль», вместо которого звучит «авто-аха-мобиль». Именно это «аха», или «ага» как раз указывает Лакану на стадию зеркала, на ситуацию, когда еще не говорящий малыш с ликованием распознает себя в зеркале, а его мимика озарения называется Aha-Erlebnis.

С деньгами возможно всё, или, иначе говоря, невозможного как бы и не существует. Деньги – разменная монета символического на воображаемое. Они даже помогают изменить собственное я. Например, с помощью пластической хирургии изменить свою внешность. Образ собственного я не просто отражается в деньгах, но в них преобразуется. Нам уже полицейский Мигль рассказывал. Можно, впрочем, и без пластической хирургии менять свою внешность, правда, не так радикально: для богачей имеются так называемые салоны красоты. И если бедным открыть на каждом углу салоны красоты, то они будут как богатые.

Таким образом, всё, включая внешность и идентичность, можно изменить, купить. Всё – соизмеримо. Никакого трансцендентного Незнайки нет и в помине. Есть царство воображаемого. Можно даже сказать, и товаров нет, есть лишь реклама товарного фетишизма. Бред-лам для того и нужен, чтобы решать, как продавать бренды. Бредлам – это и собрание, форум лунных капиталистов и, как мы узнаем, их объединение, организация. Понятно, что одно связано с другим. Появление на маркетинговом рынке акций Общества гигантских растений заставляет господина Спрутса созвать экстренное собрание Большого Бредлама, на которое съезжаются самые богатые капиталисты – Тупс, Дубс, Скрягинс, Жадинг, Дрянинг, Скуперфильд и другие. Спрутс предлагает убить саму мысль о существовании гигантских растений, космонавтов и всего остального, что связано с Незнайкой. Впрочем, нам стоит задержаться на личности господина Скуперфильда, владельца гигантской макаронной фабрики в городе Брехенвиле, который всю свою жизнь посвятил добыче денег. В связи с этой фигурой мы узнаем вот что: можно попасть в такую ситуацию, когда уже не ты владеешь деньгами, а они тобой. Скуперфильд как раз служит примером полного помешательства, одержимости капиталом. В его случае можно даже говорить, как рассудил бы доктор Пилюлькин, о маниакально-депрессивном психозе, в пользу которого свидетельствует вот какой симптом: «если ему удавалось увеличить свой капитал хоть на один фертинг, он готов был прыгать от радости; когда же необходимо было истратить фертинг, он приходил в отчаяние, ему казалось, что начинается светопреставление» [1, c. 253]. Кстати, именно деньги – притом что они постоянно на уме – оказываются зоной интимности, тем, о чем не говорят: «Всё, что касалось денежных дел, Скуперфильд старался сохранять в тайне и никогда не нарушал этого правила» [1, c. 312]. Стоит сказать и о том, что разбудить Скуперфильда можно было лишь одним способом – сказать ему на ухо, что нужно платить. Расплата – способ вывести из сна.

Продажа брендов бредламами, конечно, взывает не к прагматике, а к влечению субъектов маркетинга быть идентифицированными. Напомним, кстати, что сама идея бренда принадлежит маркетинговому капитализму, но при этом восходит к клеймению скота. Здесь кто-то с ужасом воскликнет: неужто человек добровольно позволяет себя клеймить?! На что Вильгельм Райх ответит: нет у субъекта такого желания, которое не было бы инвестировано в социальное поле. Чепуха – скажет кто-то, а Незнайка ответит: «стоит выдумать какую-нибудь чепуху – и тебе все поверят, а попробуй скажи хоть самую чистую правду – так тебе на-кладут по шее, и дело с концом!» [1, c. 68] Так Незнайка вскрывает бредообразующую подоплеку массмедийного бредлама.