Винтик и Шпунтик не принадлежат экспертному знанию. – Скорость мысли и скорость света. – Экспертное знание и паралогия изобретателей. – Перформатив «ученые доказали». – Советский Союз – страна университетского дискурса. – Незнайка как сторонник диссенсуса.

Вернемся на время во времена Бес-Порядка перестройки. Отсутствие Главного Инженера отчетливо бросалось в глаза, и, как сказали бы люди верующие в нечистую силу, порядок попутал бес. Главный Инженер уступил свое место изобретателям, тем, кто одержим инновациями.

Так на первый план выходят Винтик и Шпунтик, «два очень изобретательных ума» [1, c. 43–44]. Основанием их, как сказал бы Лиотар, постсовременного знания, оказывается «не гомология экспертов, но паралогия изобретателей» [52, c. 12][21]. Впрочем, с тех пор много воды утекло, и сегодня важен не изобретатель, а как раз эксперт: «нет больше ученых, есть только эксперты» [86, p. 328].

Впрочем, Винтик и Шпунтик здесь ни при чем. Они только и делают, что стремительно прокручивают мысли и придумывают разные усовершенствования. Мысли так и закипают у них в голове, накатывая одна на другую. Когда Шпунтик со всех ног бежит, чтобы рассказать коротышкам о своем гениальном изобретении, то по дороге его забывает, поскольку в голову уже забрались новые мысли. Мир просто непрерывно внушает мысль о необходимом преобразовании: «Живые, юркие глазки Шпунтика все время вертелись в разные стороны. Каждый предмет, который попадал Шпунтику на глаза, внушал ему какую-нибудь остроумную мысль» [1, c. 50][22]. Да, изобретатели нередко способны развить просто невероятную скорость мысли. Так, инженер Клёпка из Солнечного города мыслил «со скоростью света, который, как это каждому уже известно, пробегает триста тысяч километров в секунду» [2, c. 389]. Да, в Солнечном городе каждому известно, что скорость света – фундаментальная физическая постоянная, предельная величина, характеризующая пространство-время. Это важно знать изобретателям, а вот экспертам такого рода знание ни к чему. Свет Просвещения слишком стремительно трассирует таблицы в преисподней лунного позитивизма.

Экспертное «знание» не считывается, если оно не занесено в таблицу. Просто слова как будто подлежат научной агнозии. Настоящими учеными, не такими фантазерами, как Знайка, слова не распознаются, если выпадают за рамки таблицы. Еще хуже для эксперта, когда слова просто звучат и их нужно понимать на слух. А вот если они написаны большими буквами, занесены в табличку, а табличка с помощью компьютера и проектора предстает перед взором на большом экране, – вот тогда все в порядке. Сила знания – в экране. Она – в зеркале. Она – в power point. Точка силы – пункт сборки нарциссического образа на экране.

Экспертное «знание» по определению согласовано между экспертами, понятно им всем, понятно и подобно, гомологично. Оно, как с усмешкой напоминает Лакан, строится по зеркальному принципу образа и подобия. Результат такого «знания» – полный шар. Другое дело паралогия изобретателей. Паралогия? Да, говорит консилиум знаек. Да, говорят представители психиатрической экспертизы во главе с доктором Пилюлькиным. Да, у Незнайки – паралогия, у него умозаключения, противоречащие рассудку, здравому смыслу, заблуждение в результате расстройства мышления, характеризующегося утратой логической последовательности. Он – с Луны свалился! Аристотель, впрочем, смягчает ситуацию и говорит, что Незнайка – просто софист, тот, кто намеренно пользуется ложными доказательствами. Кант тоже защищает Незнайку от нападок, напоминая о том, что паралогизм может быть трансцендентальным.

Трансцендентальный Незнайка оказывается в стороне от логики, открывающейся магическим перформативом «ученые доказали». Эта фраза может указывать на смену веры, на замену религии наукой[23], откуда и появляется, например, вопрос, стоит ли верить лунатику Мизинчику, когда тот говорит: «Ведро воды заменяет стакан сметаны. Науке это давно известно» [1, c. 309]. Эта фраза, будто означающая, что дело сделано и говорить тут не о чем, отсылает не только к некоему доказательству неких ученых, не только к вере как вере другого, но и к источнику информации, к посреднику, к массмедиа. А это заставляет, в частности, Пола Фейерабенда сделать довольно резкое высказывание, которое ведет к его знаменитому требованию отделения науки от государства:

Конечно, наши оболваненные прагматические современники склонны предаваться взрывам восторга по поводу таких событий, как полеты на Луну, открытие двойной спирали ДНК или термодинамического неравновесия. Однако при взгляде с иной точки зрения все это – смешно и бесплодно. Требуются миллиарды долларов, тысячи высококвалифицированных специалистов, годы упорной и тяжелой работы для того, чтобы дать возможность нескольким косноязычным и довольно-таки ограниченным современникам совершить неуклюжий прыжок туда, куда не захотел бы отправиться ни один человек, находящийся в здравом уме, – в пустой, лишенный воздуха мир раскаленных камней [70, c. 46].

Нам уже довелось столкнуться с полемикой Знайки и Звездочкина. Вот и получается, что одни ученые себе доказали то, во что не верят другие ученые. Собственно, даже в утопических местах и то ученые никак не могут прийти к согласию. При этом, парадоксальным образом, некоторые академические ученые продолжают верить в то, что истина рождается в спорах. По крайней мере такова любимая поговорка профессора Звездочкина. С ним никак не соглашается Жан-Франсуа Лиотар: никакого консенсуса, только диссенсус! Каждый ученый остается при своем мнении. Так,

В Солнечном городе все астрономы даже поссорились между собой, стараясь разрешить этот сложный вопрос, и разделились на две половины. Одна половина утверждает, что лунные кратеры произошли от вулканов, другая половина говорит, что лунные кратеры – это следы от падения крупных метеоритов. Первую половину астрономов называют поэтому последователями вулканической теории, или попросту вулканистами, а вторую – последователями метеоритной теории, или метеоритчиками [1, c. 9].

Странно или нет, но в этой дискуссии можно усмотреть следы той полемики, о которой пишет в своей статье 1785 года «О вулканах на Луне» Иммануил Кант. Статья эта начинается с сообщения Гиацинта Магеллана Академии наук в Петербурге по поводу доклада иностранного члена этой же академии, Уильяма Гершеля, о вулканах на Луне. Во времена расцвета эпохи Просвещения разговоры о вулканических лунных кратерах стали общим местом, а зачинщиком этой истории считается Роберт Гук с его «Микрографиями» (1655). Гершель – сторонник вулканического происхождения лунных кратеров, и Кант, размышляя о правомерности такой теории, предполагает, что речь должна идти не о земных вулканах, а вулканах атмосферных и даже аэросферных. В конце статьи он говорит, что «образование горных поверхностей космических тел (которые мы можем наблюдать) – Земли, Луны, Венеры – из атмосферных извержений первоначально раскаленных хаотично движущихся масс кажется довольно общим законом» [35, c. 70]. Можно сказать, что и открытие Знайкой лунита восходит к этой статье Канта, указывающего на самосветящиеся точки, которые можно видеть лунной ночью. Кстати, надеюсь, никто не удивлен появлению в рассказах о Незнайке Иммануила Канта, ведь принадлежность «Незнайки на Луне» дискурсу Просвещения достаточно очевидна. К тому же Кант появляется не только благодаря Знайке и Незнайке, но его привлекает и Жан-Франсуа Лиотар.

Ученый знает и в знании своем не сомневается. Он настаивает на своем. Так ярчайший представитель медицинского дискурса доктор Пилюлькин завершает пламенную речь о необходимости соблюдения режима и дисциплины словами: «Это сказал вам я, доктор Пилюлькин, а раз сказал я, так и будет, как я сказал!» [1, c. 431]. Такова вообще манера Пилюлькина, так он и разговаривает, говоря и от своего лица, и как бы от некоего Другого, объективирующего речь ученого-медика: «Никакие нарушения режима не ускользнут от моего внимания, так вы и знайте! Это сказал вам я, доктор Пилюлькин, а доктор Пилюлькин, как уже всем известно, бросать слова на ветер не любит!» [1, c. 433]. Это точно: знание, занимая место агента, словами не бросается – скорее, их отбрасывает куда подальше, например в техно-зеркальный power point. Важно отметить между тем и то, что Пилюлькин, в отличие от лунных докторов, не выписывает гору рецептов, не стремится даже косвенно продать множество препаратов, как это случилось с пострадавшим Козликом, которому выписали «различные медикаменты как для приема внутрь, так и наружные: витамины разных сортов, антибиотики, синтомициновую эмульсию для прикладывания к распухшей шее, а также стрептоцид, пирамидон и новокаин» [1, c. 384]. Как и в случае Знайки, Пилюлькин, хоть и доктор наук, но точка пристежки к университетскому дискурсу у него не лунная.

Вспомним еще раз, что начало «Незнайки на Луне» – это научная полемика, дебаты о происхождении лунных кратеров, теории невесомости, люминесценции… По мысли Лакана, университетский дискурс может далеко выходить за рамки какого-нибудь конкретного университета и даже быть дискурсом целой страны. СССР – страна университетского дискурса: «Ибо в государстве, именуемом обычно Союз Советских Социалистических Республик, царит именно Университет» [43, c. 258][24].

Когда говорит авторитет Знайка, остальные коротышки умолкают. «Незнайка на Луне» – памятник Советскому Союзу как Стране Университета. «Незнайка на Луне» – памятник холодной войне. «Незнайка на Луне» – памятник советским покорителям космоса.

Вопрос о том, какая из теорий кажется в данный момент единственно верной, имеет прямое отношение к массмедиатизации, которая, в свою очередь, связана с государством и/или корпорациями, а они, ясное дело, – с идеологией эффективного производства. Эффективными на Луне оказались бы либо вулканисты, либо метеоритчики, а возможно, и Знайка с его теорией «кирпичей». Важно, что речь не идет ни о каком консенсусе, а скорее о том, что Лио-тар называет террором – «эффективность, полученная от уничтожения или угрозы уничтожения партнера, вышедшего из языковой игры, в которую с ним играют» [52, c. 151–152]. Незнайка, попадая на Луну, как раз и не может понять тех игр, в которые с ним играют лунатики. Не может он понять ни эффективности, ни частной собственности, ни функции денег. Он пребывает в диссенсусе.