Николай Федорович Федоров о самом глубоком социальном антагонизме: о делении на знающих и незнающих. – Университет университету рознь, или Различные точки пристежки. – Невесомость как техника революции. – Незнайка и гуманитарный неуч Лакана. – Знайка и Фрейд о науке, теории и фантазии. – Экспертное знание и философское незнание. – Процесс мышления Знайки и Незнайки, знание университетское и истерическое. – Не-Знайка как расщепленный субъект. – «Незнайка на Луне» как катабасис в ад подлунного капитализма.

Сам того не зная, Незнайка вел меня путем философии и психоанализа. Задним числом, разумеется, я в этом уверен, так что удивляться не стоит появлению в нашем рассказе о Незнайке то Фрейда, то Лакана. Пути философии и психоанализа, конечно, то и дело расходятся; и для начала начал как нам не вспомнить Фалеса Милетского с его растущим от знания незнанием. Для начала начал как нам не вспомнить Николая Федоровича Федорова, который мечтал о торжестве психократии над технократией[9]. Николай Федорович мечтал о заселении небесных тел воскрешенными землянами, и для этого нужен общий для всего человечества проект, объединяющий искусства и науки под эгидой этики. Федоров не испытывал никаких симпатий к нарождающейся на его глазах техно-науке, то есть науке, обслуживающей, как он говорил, торгово-промышленное сословие. Разделение людей на знающих и незнающих он полагал самым глубоким и несправедливым из всех разделений; и Лакан с ним соглашается, ведь положение субъекта в мире зависит от его отношения к знанию. Философия общего дела, которую всю свою жизнь строил Николай Федорович, это – письмо неученых ученым: письмо Незнайки Знайке. Да, конечно, скажете вы саркастически, будет Знайка читать письмо Незнайки!

Прежде чем мы обратимся к дискурсу Знайки, к дискурсу Университета, стоит вспомнить об одной мечте Лакана, которой не суждено было осуществиться. Нам уже доводилось подробно рассказывать о том, как Лакан мечтал отправиться с курсом лекций в страну победившего Университета, которая вывела человека на орбиту, и он впервые увидел Землю из открытого пространства [55, с. 19–78]. В данном случае речь, конечно, идет о Юрии Гагарине, а не о Незнайке, но, как мы понимаем, связь между ними возникла отнюдь не случайно. Все они – Незнайка, Лакан, Гагарин – заинтересованы в том, чтобы преодолеть силу земного притяжения. И латуза невесомости им в помощь! Так вот, в 1968 году Лакан вспоминает, как он встретился с одним почетным членом Академии Наук СССР и сделал замечание по поводу слова «космонавт», поскольку слово это ему показалось не просто неудачным, а наименее космическим, ведь траектория полета никак не была связана с воображаемым порядком космоса [80, p. 68][10]. Космос – слово, указывающее на древнегреческие представления о гармонии и порядке. Вот и получается, что, когда говорят о космосе, то подспудно речь всегда идет об образе космоса, о полном воображаемом порядке. В общем, одно дело открытое бесконечное пространство, другое – космос. Лакан уверен, что после открытий Коперника, Галилея, Кеплера, Ньютона, Гюйгенса нельзя говорить в рамках научного знания о космосе.

Теперь самое время обратиться к дискурсу Знайки. Да, конечно, он – коротышка ученый, представитель университетского дискурса, но о знании Знайки мы ничего не сможем сказать, «если ничего не знаем об обществе, в котором оно помещается» [52, с. 40]. Да, конечно, он – коротышка ученый, представитель университетского дискурса, но все зависит, как сказал бы Лакан, от точки пристежки, от того, к какому значению пристегивается означающее. В одном случае пристежка – коммунистическая, в другом – капиталистическая. Знайка – ученый из Цветочного города. Он, как и его коллеги, профессор Звездочкин, а также Фуксия и Селедочка из Солнечного города, конечно, представляют университетское знание, но при этом не технонаучное, не капиталистическое и не лунное. Важна здесь цель, в отличие от лунно-капиталистического акцента на средствах. Важен свободный полет мысли Знайки и его коллег из Солнечного города. Важен сам открытый процесс познания, а не создание продукта той или иной стоимости. Интересно то, что Фуксия выступает против Звездочкина, когда тот пытается утверждать, что для достижения цели все средства хороши. «Мы должны действовать прежде всего в интересах науки. Наука требует жертв», – говорит он. Мысль о принесении Незнайки в жертву науки вызывает у Фуксии подлинное возмущение: «Не будет этого! Мы сначала отправимся на поиски наших пропавших друзей, а потом можете искать ваш антилунит» [1, c. 430]. Такова этическая позиция ученой коротышки из Солнечного города.

Да, конечно, Знайка стремится к полновесному знанию, к тому, о котором уже никто не скажет, что это еще не-всё. Однако в отличие от оголтелых лунных ученых он далек от утверждения о реализации всего знания, абсолютного знания. Что еще за абсолютное знание? – воскликнет кто-то. И Лакан ответит, что это знание, в котором субъект якобы достигает снятия расщепления, совпадения с самим собой, то есть самоуничтожения. Абсолютное знание «не может быть не чем иным, как точкой совпадения символического с реальным» [45, c. 152]. Здесь приходит не только конец говорящему субъекту, но вместе с ним и теории как таковой. Симптомом может служить парадокс погони за инновациями, оборачивающийся потерей теоретического знания: «в современном процессе производства науки великие изобретения оплачиваются ценой все возрастающего распада теоретических образований» [77, c. 8].

Знайка борется за права теории. Воздадим ему должное. В конце концов, идея овладения силами природы и лозунг «знание – сила» может указывать на самые разные формы университетского дискурса. Как говорит Знайка:

– Вот он, прибор невесомости! Теперь невесомость у нас в руках, и мы будем повелевать ею! [1, c. 65][11]

Овладения силами невесомости, можно сказать, оказываются в центре «Незнайки на Луне». Почему прямо-таки в центре? Да потому что они, эти силы, в конце концов ведут к революции, к коренному преобразованию лунного социального устройства. Как говорит лунный бедняк-селянин по имени Кустик:

– Да, братцы, видать, невесомость – страшная сила. Нашим полицейским эта сила придется не по нутру! [1, c. 462]

Научная сила преодолевает государственную. На Луне, похоже, наука и полиция еще не успели слиться. Невесомость – технология революции. Только благодаря тому, что Знайка и его друзья передали лунному пролетариату, и сельскому, и промышленному, знание о невесомости, стало возможным спасительное распространение семян гигантских растений. Вместе с семенами, по распоряжению Знайки, неимущим лунатикам выдают прибор невесомости, антилунит и, главное, знание, «как всем этим пользоваться, чтоб защититься от полицейских» [1, c. 474]. Более того, силы невесомости передаются Знайкой рабочим с макаронной фабрики господина Скуперфильда[12]. Невесомость помогает им прогнать господ и самим заняться производством. Более того, даже качество макарон, изготовляемых в условиях невесомости, оказывается более высоким, и «многие производственные процессы протекали теперь в состоянии невесомости» [1, c. 517][13]. Невесомость – научное понятие, а силы науки на стороне университетского дискурса Знайки и его друзей. Здесь стоит сказать, что некоторые лунные ученые поддержали коммунистическую науку. Так, доктор физических наук профессор Бета на лунной конференции, устроенной в телестудии, куда были в первую очередь приглашены, конечно же, полицейские, атаковавшие накануне космонавтов, говорит:

– Дорогие друзья! Всё нами услышанное свидетельствует о том, что пришельцы с нашей соседней планеты, по всей видимости, владеют тайной невесомости <…> Наконец-то, дорогие друзья, мы с вами получили возможность вздохнуть свободно. Отныне полицейские уже не смогут угрожать нам; они не смогут ни вешать нас, ни стрелять, ни сажать нас в тюрьму… [1, c. 467–468][14].

Тайна невесомости несет освобождение. На избавление от веса, тяжести, бремени указывает само слово, да и знание в университетском дискурсе – сила раскрепощающая. Знайка придерживается того, что Лакан называет «истиной науки», которая исходит из девиза «Продолжай! Иди вперед, к новым знаниям!» [43, c. 130]. Держись подальше от телевидения и полиции! Впрочем, продолжает рассуждать Лакан, если студенты, изучающие физические науки, вынуждены продолжать познание, то в гуманитарных науках речь, скорее, идет не о студентах, а о неучах [astudé]: «Слово неуч больше подходит для наук гуманитарных. Ученик чувствует себя неучем, так как он, как и всякий другой работник, должен произвести какой-то продукт» [43, c. 131]. Кто-то подумает, что мы клоним к тому, что astudé – перевод на французский имени Незнайка. Возможно, ведь на это указывает отрицание [a]. Astudé – тот, кто не штудирует, если позволить себе здесь легкий немецкий акцент. Впрочем, не будем предлагать Незнайке занять университетское место, даже если и гуманитарное, даже если и неуча. Неуча и Незнайку, пожалуй, может отличать экологическая непроизводительность.

Между тем вся первая глава книги и отчасти вторая, – чисто научная полемика о происхождении лунных кратеров, строении Луны и возможности существования лунных коротышек. Когда Знайка доходит до мысли о жизни на Луне, он понимает, что наука не может не опираться на вымысел, и в этом отношении он не согласен с позицией профессора Звездочкина, утверждающего, что науке нужны исключительно достоверные факты, а не вымыслы и домыслы:

Коротышки есть на Луне. Не может быть, чтоб их не было. Наука – это не одни голые факты. Наука – это фантастика… то есть… тьфу! Что это я говорю?.. Наука – это не фантастика, но наука не может существовать без фантастики. Фантазия помогает нам мыслить. Одни голые факты еще ничего не значат [1, c. 24].

С таким утверждением Знайки, конечно, соглашается профессор Фрейд. Во-первых, как уже говорилось, голые факты ничего не значат, но они всегда уже наделены значением, которое им не принадлежит. А чему оно принадлежит? Теории. Во-вторых, теория опирается на фантазию. По меньшей мере она начинается с фантазии, в частности с детской фантазии, призванной ответить на вопрос о собственном происхождении, предназначении и смерти. Фрейд эти детские фантазии, кстати, называет теориями. Лакану же к словам Знайки остается добавить лишь то, что истина этих и других теорий структурирована как вымысел.

Знайка – ученый, открытый фантазии. Незнайка – фантазер, выдумщик, открытый науке, но не принадлежащий научному дискурсу. Его желание – чему-нибудь научиться, но при этом ни в коем случае не учиться. За университетской партой ему не место. Станет он сидеть в аудитории и слушать какого-нибудь знайку!

Знайка и Незнайка представляют две языковые игры. Знайка представляет экспертное знание, а Незнайка – философское незнание. Ого!? – недоуменно воскликнет кто-то. Обратимся за пояснением к Жан-Франсуа Лиотару, который говорит о себе: «докладчик философ, а не эксперт. Последний знает то, что он знает и что не знает, а первый – нет. Один заключает, другой задается вопросом – и в этом-то заключаются две языковые игры» [52, с. 12–13]. Знайка знает то, что он знает, Незнайка – нет, и Лиотар – нет, и Федоров – нет, и Фрейд с Лаканом – нет. Лакан в этой связи говорит: «Разъятое знание это, в том виде, в котором мы его в бессознательном обретаем, дискурсу науки чуждо» [43, c. 112–113]. Разъятое знание – знание истерическое, принадлежащее расщепленному субъекту. Расщепленный субъект психоанализа – Не-знайка, или, без фамильярностей, но с лакановскими Именами-Отца – Незнам Незнамович Незнайкин. Так он сам однажды представляется.

Знайка и Незнайка представляют два дискурса, точнее, пожалуй, две пары дискурсов. Знайка – дискурс господина и университета, попросту говоря, он – агент господина Университета. Незнайка – агент истерического и психоаналитического дискурса, вопрошающего и нарративного. Что значит «нарративного»? Того, что строится на рассказе, а наука, – напоминает Лиотар, «с самого начала конфликтовала с рассказами» [52, с. 9]. Незнайка же – яркий представитель мира рассказов, историй, ставка которых – Истина или Смерть, эмет или мет. Знайке этого не понять, зато как же понятно это Фрейду, которого ученые первым делом обвинили в том, что он пишет не научные трактаты, а рассказы! Он и дальше продолжал в том же духе: вместо историй болезни описывал случаи так, что даже те, кого не устраивали психоаналитические теории, читали их как литературные произведения. Кстати, Жан-Франсуа Лиотар высказывает весьма любопытную мысль: «сетовать на „утрату смысла“ в эпоху постмодерна значит сожалеть, что знание не является в основном нарративным» [52, c. 69]. Да, конечно, научное знание оказывается за пределом информационных полей, по ту сторону того, что имеет общепонятный смысл, но, проходя через массмедийный фильтр, оно обретает нарративную форму, которая наделяет ее смыслом, делает понятной, даже если смысл этот и не имеет никакого отношения ни к научному знанию, ни даже к тирании так называемого здравого смысла.

Здесь самое время вернуться к имени Незнайки. Незнайка в логике Фрейда отмечен тем отрицанием, которое суть признание вытесненного знания. Частица «не» в психоанализе – метка такого признания. Не-Знайка – тот, кто знает и не знает одновременно. Отрицание – принципиальная черта символической матрицы, возможность онтологической игры присутствия и отсутствия. «Нет» для Фрейда – осуждение как интеллектуальная замена вытеснения, «сертификат о происхождении, подобный Made in Germany. Посредством символа отрицания мышление освобождается от ограничений вытеснения и обогащается содержанием, без которого не может обойтись в своей работе» [74, c. 401][15]. «Нет», которого нет в бессознательном, бессознательное признает. Потому Фрейд и говорит, что «создание символа отрицания позволило мышлению обрести первую степень независимости от результатов вытеснения и вместе с тем также от гнета принципа удовольствия» [74, c. 404].

Нет ничего удивительного в том, что мышление Незнайки и Знайки описаны по-разному, притом что оба принадлежат Университету Made in USSR. Незнайке, как правило, «неизвестно, почему ему в голову забралась такая мысль» [1, c. 79], та или иная мысль; а мыслительный процесс Знайки выглядит следующим образом: «Сначала в его голове клубились какие-то совершенно бесформенные мысли. Каждая мысль – на манер облака или большого расплывчатого пятна на стене, глядя на которое никак не разберешь, на что оно похоже» [1, c. 63]. Затем внезапно его озаряет оформленная, четкая мысль. Неопределенная фигура вырисовывается, встраиваясь в определенную дискурсивную конструкцию. С другой стороны, этот процесс описывается как вытеснение одной мыслью других; вытесняющая мысль овладевает Знайкой. Мысль Незнайки движется, согласно свободным ассоциациям, и потому на первый взгляд кажется неожиданной. Так ему вдруг приходит в голову взять прибор невесомости и отправиться на реку, чтобы посмотреть, «что будут делать рыбы в реке, когда окажутся в состоянии невесомости. Неизвестно, почему ему в голову забралась такая мысль. Может быть, он начал думать о рыбах, потому что сам, словно рыба, целыми днями плавал по павильону в состоянии невесомости» [1, c. 79]. Мысли забираются в голову с других сцен, и Не-Знайка – расщепленный субъект, который знает, но не знает, что знает, и потому оказывается в постоянном поиске того, что он никогда не терял, а никогда не терял он той истины, которая всегда уже неполная, не-вся. Так говорит о ней Лакан, и дальше, поясняя это положение, следует двум траекториям мысли.

Первая траектория: есть два знания. Одно – университетское, универсальное, объективное, паранойяльное, полное, нарциссическое, connaissance; его представителем как раз является Знайка. Неудивительно, что он испытывает недоверие к словам: «Знайка знал, что чем больше слов, тем больше путаницы» [1, c. 71]. Второе – частичное, вопрошающее, забытое, истерическое, savoir. Второе знание – то, которому вечно не достает истины. Оно заставляет воскликнуть: Истина или Смерть!

Истина, конечно, связана с желанием. Конечно, она указывает на любовь. Но, поясняет Лакан, она внушает нам «разумеется, не любовь», она «вызывает к жизни иное означающее: смерть» [43, c. 217]. И здесь возникает мысль о связи смерти и отрицания, ведь оно, отрицание, вызывает представление о том, чего нет, и «отсылает нас к вопросу о том, чем же именно заявляющее о себе в символическом порядке небытие обязано реальности смерти» [46, c. 391].

Незнайка – агент истерического дискурса, а дискурс этот, напоминает Лакан, отличается постоянным вопрошанием. Незнайка движим влечением знать, откуда и явное расщепление на Не и Знайку, на «нет» и «да». Вот, пожалуй, образцовый диалог с господином Скуперфильдом, для которого вопрос, а тем более ответ вопросом на вопрос – уже бунт (агента истерического дискурса); дело раба – отвечать однозначно, а Незнайка это делать отказывается, точнее – и соглашается и отказывается. Буквальное же понимание приказа господина принимается за позицию дурачка:

– Бунтовать будешь? – Это как – бунтовать? – не понял Незнайка.

– А ты кто такой, что смеешь задавать мне вопросы? – вспылил Скуперфильд. – Это мое дело задавать вопросы, а твое дело отвечать. Когда тебя спрашивают, ты должен ответить коротко: «Да, господин. Нет, господин». И все. Понятно тебе?

– Да, господин, нет, господин, – послушно ответил Незнайка. – Гм! – проворчал Скуперфильд. – Ты, может быть, дурачок? – Да, господин, нет, господин.

– Гм! Гм! Ну, это, впрочем, хорошо, что ты дурачок. По крайней мере не будешь мутить рабочих на фабрике, не будешь подбивать их бросить работу. Правильно я говорю? – Да, господин, нет, господин.

– Ну ладно, – сказал Скуперфильд. – Получай сосиску [1, c. 391].

Нет, Незнайка – не дурачок. Он движим безостановочным и безответным влечением познания, Wisstrieb, как сказал бы по-немецки профессор Фрейд. Так, когда было закончено строительство ракеты, он во всех деталях расспрашивал Фуксию и Селедочку о том, как она устроена, к тому же в первый же день он несколько раз подряд сходил на экскурсию; как только открылся павильон невесомости, Незнайка там просто пропал. Как известно, прототипом Незнайки послужил ребенок с неугомонной жаждой деятельности и неистребимой жаждой знания[16]. Незнайка – сама подвижность, сам поиск. Истина или Смерть!

Вторая траектория мысли Лакана – незнание как этическая позиция психоаналитика. В «Вариантах образцового лечения» он пишет: «Положительным результатом открытия для себя собственного невежества является незнание, которое представляет собой не отрицание знания, а наиболее утонченную его форму» [41, c. 47–48][17]. Последнее, что можно ожидать от Незнайки, – отрицание знания. Заключительный раздел статьи Лакана называется «Что должен уметь психоаналитик: не ведать того, что знает». Психоаналитик должен не принимать в расчет то, что знает, хотя бы по той причине, что «знание, накопленное в его опыте, относится к воображаемому, в которое он вечно и упирается, кончая тем, что ставит ход анализа на службу систематического изучения воображаемого у конкретного субъекта» [41, c. 46]. В другой раз Лакан подчеркивает, что именно не-знание позволяет сохранять сингулярность каждого психоаналитического случая. Так он говорит о задаче «сознательного упрочения аналитиком своего незнания всякого субъекта, приходящего к нему для анализа, каждый раз возобновляемого невежества, не позволяющего видеть в ком бы то ни было лишь очередной случай» [45, c. 179].

Психоаналитик – субъект не знающий, а якобы знающий. И если можно говорить об успехе в психоанализе, то заключается он «в росте не-знания и примыкает в истории науки к тому состоянию ее, в котором она пребывала до своего определения Аристотелем и которое именуется диалектикой. О чем свидетельствуют, в частности, и труды самого Фрейда с их многочисленными ссылками на Платона и досократиков» [41, c. 49]. Если Фрейд обращается к досократикам, то Лакан и к ним, а еще и к буддийским размышлениям о любви, ненависти и неведении, то есть о том, что в буддизме называется клешами, затуманивающими картину аффектами. Клеши, к которым традиционно относят страсть, агрессию, неведение, гордость, зависть, указывают на неизбежную аффектированность эгоцентрированного сознания даже самого полновесного знайки. Впрочем, речь не о затуманивающих разум аффектах, а о воображаемом знании. Именно оно требует отклонения в сторону незнания. И именно от его веса, давления и следует уклоняться. Психоаналитик не станет на путь психоанализа, если

не сумеет разглядеть в своем знании симптом своего невежества, и притом в смысле чисто аналитическом, где симптом является возвращением вытесненного путем компромисса, а вытеснение, как и в других случаях, – цензурой, которой подвергается истина. Что же до невежества, то его следует понимать здесь не как отсутствие знания, а, наряду с любовью и ненавистью, как одну из присущих бытию страстей, ибо и оно может, подобно тем двум, стать путем, на котором бытие формируется [41, c. 47].

Здесь – грань реального, того, что вновь и вновь возвращается на свое место. Лакан в «Телевидении» отвечает на вопрос Канта, «что я могу знать?»: «Ничего – по крайней мере, что не имело бы структуры языка, откуда следует, что то, до какой границы я внутри этих пределов дойду, есть исключительно вопрос логики» [47, c. 61]. И подтверждает это Лакану научный дискурс Знайки, который «с успехом осуществляет посадку на Луне, удостоверяющую для мысли вторжение реального» [47, c. 62]. На пороге вторжения стоит Шекспир, который передает слово Тезею:

Лунатик – это, конечно, тот, кто путает реальность и свое воображение, а не тот, кто осуществляет посадку на Луне. Лунатик обитает в воображаемом измерении[19]. Ты что, с Луны свалился? Этот вопрос предполагает падение. Затяжное падение с ускорением времени vom Himmel durch die Welt zur Hölle[20]. Впрочем, в данном случае это падение – не то падение, да и не свидетельство гравитации, и даже не библейское падение от плодов познания, и не низвержение в ад, а отпадение от консенсуса здравого смысла, от канона общих мнений. Кстати, а кому нужен консенсус? Да и возможен ли он вообще? Ведь консенсус «насилует гетерогенность языковых игр, а инновация появляется всегда из разногласия» [52, c. 12]. Незнайка не из тех, кто склонен к консенсусу.

Здесь как раз и стоит вспомнить времена Перестройки, когда Незнайка стал, скажем на сей раз, эмблемой «Кабинета». Перестройка оказалась временной петлей, в которой обнаружилась гетерогенность языковых игр и понеслась невероятная разноголосица. Эта временная петля стала подлинной революцией, поскольку произошел крах символического порядка с распадом Другого, как называет его Лакан, или с внезапно возникшим полным недоверием к Большому Рассказу Коммунизма, как говорит Лиотар. Символическая гравитация во времена перестройки обернулась символической невесомостью. Символический порядок обнажил бес-порядок. Время вывихнулось, отметив кризис символического строя. Шла перестройка реальности, семиосферы, демонтаж одной системы и монтаж множества других. При этом понятно, что реорганизация осуществлялась без Главного Инженера. Многие падали с Луны.

Незнайка же с Пончиком, напротив, прилунились. Хотя прилунились или приземлились, это зависит от точки зрения. Когда Незнайке в каталажке в силу его непонимания элементарных (для лунного капитализма) вещей, говорят, что он с Луны свалился, то он отвечает, мол, прилетел с Земли. Но для лунатиков их дом – Земля, а Луна ее окружает. Устройство сфер, впрочем, Незнайке еще предстоит распознать, а пока он вместе с Пончиком попадает с поверхности Луны в пещеру.

Незнайка принялся ее тотчас исследовать, бодро шагая вперед и при этом тщательно все осматривая. Из пещеры герои попали в туннель. Стены его вдруг раздвинулись, «и путешественники очутились в огромном подземном мире, как его правильнее было бы назвать – подлунном гроте» [1, c. 121]. Там, в этом сказочном царстве холода, они растерялись, и Незнайка уже один оказался в новом тоннеле, по которому, стремительно набирая скорость, полетел по отвесному склону вниз. В результате он оказался на шаре, находящемся внутри шара Луны, как и предсказывал Знайка. На поверхности внутреннего шара и жили лунатики. Этот эпизод падения сквозь небеса в подлунный мир, в Царство Лунатиков, которому к тому же предшествует движение по сферам, указывает на то, что весьма вероятно мы попали вместе с «Незнайкой на Луне» в ту траекторию движения мысли, которая известна как катабасис. Во всяком случае, Незнайке предстояло пережить нисхождение в подлунный ад капитализма, а книге встроиться в почетный ряд, включающий «Одиссею», «Божественную комедию» и «Толкование сновидений».