Незнайка как последователь «традиции подозрения» и критик «научного коммунизма». – Солнечный город как коммунистический рай. – Незнайка-политэконом. – «Волшебная палочка» и теория исторического скачка. – Незнайка и его двойник. – О чем свидетельствует совесть? – Ветрогонство и антиветрогонство. – Солнечный город как «полицейское государство». – Коммунистическая тоска. – Проспект «открытия» профессора Козявкина. – Сегрегация «ослов» и коммунистическая Лета.

Итак, «слухи» о превращении коротышек в баранов стали реальностью не только благодаря тому, что рассказанное было подтверждено «картинкой», но и, что гораздо важнее, Незнайка сам на мгновенье почувствовал себя оказавшимся внутри этой «картинки», увидел себя со стороны (понял, что это не он смеется, а над ним смеются). Иначе говоря, случилось невозможное: увиденной и осознанной была ситуация, которая по определению исключает возможность видения и осознания. В баранов, как известно, превращаются коротышки, у которых нет даже шляпы – то есть той минимальной иллюзии, которая делает возможным незнание о своем реальном положении: что ты давно уже (даже не потенциальный, а совершенно действительный) баран, а не коротышка; ты – определенный запас рабочей силы, производительной энергии, а не человек. И, разумеется, возникает вопрос: не есть ли эта «картинка» картина нашего мира в целом? Не есть ли «внешняя Луна», эта скорлупа капиталистического ореха, а за ее пределами – и вся остальная Вселенная, включая как открытую лучам Солнца «социалистическую» Землю, так и само Солнце, лишь та же шляпа, великая «трансцендентальная иллюзия», поддерживающая нашу общую веру в то, что космос будто бы не полностью капитализирован, что это только так, кое-где, в закоулках и черных дырах, да и то, для лентяев и тунеядцев предусмотрена такая участь (которая, кстати, может быть истолкована и во вполне позитивном ключе: все-таки даже дуракаваляние предполагает минимальное участие в общем благе – производство шерсти, или даже простой лояльности режиму!)?

Незнайка это, конечно, представитель «традиции подозрения» (так Поль Рикер окрестил линию Маркс – Ницше – Фрейд), а если точнее, ее, так сказать, спонтанный практик: ведь если обыкновенные коротышки живут и наслаждаются жизнью ровно в той мере, в какой они не знают истины, то само их незнание как раз чем-то истинным не является – ведь всегда есть некий «Знайка», который берет на себя осведомленность о том, что «жизненно необходимо» и потому должно быть благоразумно (ради, опять же, «общего блага») вверено специалистам. О Дурацком острове, конечно, слышали все – но, даже отправляясь туда, предпочитают доверяться такому вот «Знайке»: Носов описывает, как еще на корабле плакавших коротышек стал утешать один голопузый краснобай, утверждавший, что возможно про баранов это еще и неправда, а главное, «сыты будем – как-нибудь проживем» и «поживем – увидим» [5, c. 493]. Нет, не во имя такого «утешительного» (и потому всегда уже ложного) незнания выступает Незнайка – его, конечно же, интересует предел знания как такового, «абсолютного знания»! А в терминах советской эпохи это может означать только одно: Незнайка это радикальнейший критик так называемого научного коммунизма – во имя коммунизма истинного! Чтобы убедиться в состоятельности этого тезиса, нужно вернуться на Землю, то есть переосмыслить содержание первых двух частей цикла в лунной – а точнее, дурацко-островной, «бараньей», – перспективе.

Апогеем земного жизненного устройства у Носова выступает, конечно же, описание Солнечного города – кстати, именно благодаря путешествию туда Незнайки обитатели Цветочного города впоследствии перенимают целый ряд технических новшеств, качественно изменяющих их собственное существование. Ракета, построенная «Знайкой со товарищи», также возникает благодаря сотрудничеству Знайки с солнечноградскими учеными Фуксией и Селедочкой – встреча с которыми, кстати, изначально планировалась для Незнайки и его спутников! Жизнь в Солнечном городе – это, конечно, картина будто бы полностью реализованного коммунизма, чьими предпосылками, как и положено, оказываются прежде всего достижения, возникшие в ходе научно-технической революции (НТР); при этом речь, конечно, должна вестись не только о прогрессивных технологиях материального производства, но и о новой культуре человеческих (социальных) отношений. На фоне открывшейся перспективы (если хотите, воплотившейся утопии) реальность жизни в Цветочном городе мгновенно обнаруживает черты «первобытного коммунизма», в рамках которого уже зреют те «противоречия», которые рано или поздно, согласно марксистской теории, должны привести к его трансформации (и в итоге вырвать человека из «идиотизма деревенской жизни»):

– Скажите, вам понравилось у нас в городе? – спросила Ниточка.

– Очень понравилось, – ответил Незнайка. – У вас тут машины разные, и кино, и театры, и магазины, и даже столовые. Все у вас есть!

– А у вас разве не так, как у нас?

– Куда там! – махнул Незнайка рукой. – У нас если захочешь яблочка, так надо сначала на дерево залезть; захочешь клубнички, так ее сперва надо вырастить; орешка захочешь – в лес надо идти. У вас просто: иди в столовую и ешь, чего душа пожелает, а у нас поработай сначала, а потом уж ешь.

– Но и мы ведь работаем, – возразила Ниточка. – Одни работают на полях, огородах, другие делают разные вещи на фабриках, а потом каждый берет в магазине, что ему надо.

– Так ведь вам помогают машины работать, – ответил Незнайка, – а у нас машин нет. И магазинов у нас нет. Вы живете все сообща, а у нас каждый домишко – сам по себе. Из-за этого получается большая путаница. В нашем доме, например, есть два механика, но ни одного портного. В другом каком-нибудь доме живут только портные, и ни одного механика. Если вам нужны, к примеру сказать, брюки, вы идете к портному, но портной не даст вам брюк даром, так как если начнет давать всем брюки даром…

– То сам скоро без брюк останется! – засмеялась Ниточка.

– Хуже! – махнул рукой Незнайка. – Он останется не только без брюк, но и без еды, потому что не может же он шить одежду и добывать еду в одно и то же время!

– Это, конечно, так, – согласилась Ниточка.

– Значит, вы должны дать портному за брюки, скажем, грушу, – продолжал Незнайка. – Но если портному не нужна груша, а нужен, к примеру сказать, стол, то вы должны пойти к столяру, дать ему грушу за то, что он сделает стол, а потом этот стол выменять у портного на брюки. Но столяр тоже может сказать, что ему не нужна груша, а нужен топор. Придется вам к кузнецу тащиться. Может случиться и так, что, когда вы придете к столяру с топором, он скажет, что топор ему уже не нужен, так как он достал его в другом месте. Вот и останетесь вы тогда с топором вместо штанов!

– Да, это действительно большая беда! – засмеялась Ниточка [4, c. 403].

Сам того не зная, Незнайка выступает здесь в роли знатока политической экономии – правда, в ее весьма специфической версии. Собственно, налицо описание обмена, однако (пока еще?) без конституирования стоимости, а следовательно, и без наличия денег (знание об этих вещах на Земле имеет место, но, как уже говорилось, в вытесненном виде – при этом осведомленность Знайки об этом «историческом факте» можно рассматривать в качестве функции «невозвращения вытесненного», или, проще говоря, цензуры). В самом деле, на первый взгляд, обмен стола на грушу это либо просто нелепый пример, либо свидетельство полного игнорирования объективного факта трудовых затрат – либо, наконец, знак приверженности теории «субъективной ценности», когда груша и стол приравниваются благодаря равенству оценок их полезности для сторон, вступающих в сделку. Конечно, стихийная приверженность Незнайки постулатам «австрийской школы» (наиболее последовательно критиковавшей марксистскую политическую экономию с «субъективистских» позиций) это уж совсем экзотическая гипотеза. К тому же если вспомнить гигантские размеры груш в земном мире коротышек и, следовательно, принять в расчет гигантские же затраты сил на их сбор и доставку, то предвосхищение трудовой теории стоимости в словах Незнайки увидеть все-таки можно. А вот то, что в его описании жизнь Цветочного города выглядит, во-первых, радикально разобщенной, атомизированной («каждый домишко – сам по себе»), и, во-вторых, сообщение между живущими в этих домах совершенно спонтанно и ни в малейшей степени не рационализировано (все ведут себя так, как если бы каждый день заново знакомились и устанавливали контакты – и это при том, что создаются автомобили и воздушные шары, и наряду с «узкими специалистами» есть ведь еще и универсал Знайка!) – выглядит достаточно странно. Странно, если не сказать больше: Незнайка то ли клевещет на родную страну, то ли в беседе с представителем более продвинутой системы начинает преувеличивать несовершенства своей и, отсюда, представлять ситуацию в комичном свете?

В любом случае, очевидно: экономика Цветочного года с ее развитой специализацией, достаточно большой численностью населения и относительно высоким техническим развитием изображена так, как если бы из нее были полностью изъяты как деньги (косвенное регулирование через механизм рынка и соизмерение стоимостей), так и планирование (прямое регулирование через некий центр принятия решений, располагающий полной информацией о ресурсах, потребностях, возможностях и т. п.). И здесь надо задать вопрос: что позитивного остается (или возникает) в такой системе, вопреки очевидным издержкам и проблемам (нерациональное распределение, потери времени – одним словом, неэффективность)?

Ответ на этот вопрос – слова Незнайки, которыми он отвечает на смех Ниточки по поводу «большой беды» избытка топоров при нехватке штанов:

– Беда не в этом, потому что из каждого положения найдется выход, – ответил Незнайка. – В крайнем случае, друзья не дадут вам пропасть и кто-нибудь подарит вам брюки или одолжит на время. Беда в том, что на этой почве у некоторых коротышек развивается страшная болезнь – жадность или скопидомство. Такой скопидом-коротышка тащит к себе домой все, что под руку попадется: что нужно, и даже то, что не нужно. У нас есть один такой малыш – Пончик [4, c. 403–404].

История со скопидомством Пончика уже упоминалась, и важно, что он остается верен своей жадности и после того, как жизнь в Цветочном городе будет радикально преобразована в ходе сотрудничества с коллегами из Солнечного города – то есть тогда, когда никакого рационального экономического смысла в ней больше не будет. Поэтому Пончик, можно сказать, негативным образом, «от противного», демонстрирует то позитивное, что видит Незнайка по ту сторону «рациональной организации хозяйственной деятельности» на Земле, о каком бы из ее городов ни шла речь – дружеское общение, «дарообмен», взаимовыручка (то, что антрополог-анархист Дэвид Гребер называет «базовым коммунизмом», лежащим в основе всех экономических систем, не исключая капитализм [cм.: 32, c. 96–105]); Пончик просто блокирует эти процессы, и оттого Незнайка оценивает его действия как нездоровые (не потому ли именно Пончика Незнайка возьмет с собой на Луну – в целях перевоспитания, излечения?). Собственно, общение, не имеющее какой-то внешней себе цели, и есть то, что практикуют Незнайка и его друзья Пачкуля и Кнопочка в Солнечном городе; более того – Незнайка подвергает критическому испытанию все наличные границы (моральные, природные, исторические) того сообщества, в рамках которого он оказывается.

При этом исключительное значение имеет то, как именно Незнайка оказывается в Солнечном городе. Носов, на первый взгляд, прибегает здесь к совсем неоригинальному решению – Незнайка встречает волшебника, получает волшебную палочку и, смотри, все само собой пошло-поехало, для детей ведь, вот и элемент сказки (кстати, единственный во всем цикле!). Но это только на первый взгляд.

Ведь если вдуматься, то волшебная палочка по существу сосредоточивает в себе всю мощь наиболее передовой отрасли советской социальной науки – да-да, вы не ошиблись, речь о научном коммунизме. Вот в подтверждение цитата уже знакомого нам Ричарда Косолапова:

…Для перехода к социализму теперь, пожалуй, не обязателен даже минимум развития капитализма, который был необходим, например, для России. Отставание на одну-две формации многим народам [таковы, к примеру, жители Цветочного города. – А. П.] может возместить строгая последовательная ориентация на союз с государствами мировой социалистической системы. Международные отношения нового типа, практикуемые социалистическими странами, позволяют некоторым народам не воспроизводить целые системы внутренних эксплуататорских общественных отношений, которые уже пережиты и заменены в ряде стран отношениями товарищеского сотрудничества и взаимопомощи [38, c. 111].

Что и говорить, волшебная палочка «строгой последовательной ориентации» превратила Пончика из потенциального эксплуататора (ростовщика, арендодателя и т. п.) в комичного и несчастного жадину, «больного». С другой стороны, упомянуты «товарищеское сотрудничество» и «взаимопомощь», категории явно этические; но в какой мере они действительно адекватны «дискурсу знания», дискурсу Знайки?

Волшебная палочка, полученная Незнайкой, как раз и воплощает в себе эту разницу бесконечной технической мощи, как бы находящейся на одном из ее концов, и необходимой моральной состоятельности того, кто по факту держит ее за другой (не таковым ли окажется впоследствии и прибор невесомости?). При этом действие палочки подчиняется закону необходимого соответствия этих полюсов: как только желания субъекта обнаруживают в себе характер злой воли (три «плохих поступка», совершённые подряд), палочка приходит в негодность. И, конечно, на первый взгляд содержание «Незнайки в Солнечном городе» полностью подчиняется идее показать драму субъекта, наделенного (пусть и благодаря трем подряд совершённым добрым поступкам, но все-таки – авансом) чудесной силой исполнять какие угодно свои желания, но при этом обделенного способностью во всех без исключения случаях следовать велению только благой воли. Неслучайно именно в этой части цикла Незнайка на собственном опыте узнает, что такое муки совести – выражаясь философским языком, он совершает переход от сознания к самосознанию. И все-таки, даже если сам Носов действительно полагал это главной «интригой», содержание книги этим явно не исчерпывается – субъективно переживаемое Незнайкой противоречие больших технических возможностей и низкой моральной ценности отражает объективный порядок существования, то есть ту форму жизни, которую путешественники наблюдают (и невольно тестируют) в Солнечном городе.

Сказанное на первой взгляд может представиться абсолютно произвольной интерпретацией, едва ли не противоречащей тому, о чем говорит сам текст. В самом деле, практически все свидетельствует не только о высочайшем уровне технического развития, но и о решительной добродетельности – не только физическом, но и моральном здоровье жителей Солнечного города (после нескольких страниц описания всевозможных моделей автотранспорта и необыкновенно изобретательной архитектуры Носов подчеркивает, что «дворов в Солнечном городе не было, то есть, вернее сказать, они были, но между ними не было ни оград, ни заборов; ворота никогда не запирались, потому что и ворот-то никаких не было», благодаря чему «коротышки могли свободно переходить из одного двора в другие и играть с соседями в разные игры, что очень способствовало укреплению здоровья и развитию мускулов» [4, c. 269]… гм, ода свободе кончается накачкой мускулов!) – и только появление Незнайки порождает в его пределах доселе просто немыслимое зло. И все-таки следует настаивать, что это порождение выявляет нечто в жизни обитателей Солнечного города, что до сих пор успешно подавлялось (или – пребывало в совершенном забвении, что также означает форму наличия, а не отсутствия).

Как все помнят, ключевым событием, ставшим причиной целой цепи негативных последствий, было превращение коротышки Листика в осла – первое радикальное зло, совершённое Незнайкой с помощью волшебной палочки. Нет смысла оправдывать это деяние, но в то же время нужно указать на ряд важных деталей. Во-первых, обилие «нового» и «интересного» вокруг приводило к тому, что глазевший во все стороны Незнайка то и дело сталкивался с прохожими и оттого очень сердился – так сказать, «синдром мегаполиса». Во-вторых, столкнувшись с Листиком, Незнайка в какой-то мере столкнулся с самим собой, как бы (с рядом поправок на разницу характеров, конечно!) своим двойником – судите сами, в первой же главе «Путешествия» Носов рассказывает о дружбе Незнайки с малышкой Кнопочкой, и эта дружба возникла из взаимной страсти к чтению (прежде всего сказок); но ведь у Листика также была подруга, Буковка, и, как говорит Носов, прославились они именно тем, что очень любили читать книги! Нет нужды напоминать, чем чревата встреча с двойником – конечно, именно тревогой, сигнализирующей о том, что ты, субъект, в своем бытии исходящий из веры в свою уникальность, открытость будущего и свободу, вдруг застаешь себя как бы без остатка вписанным в рамки уже полностью исполненного, а главное, отчужденного от тебя (и присвоенного кем-то другим!) существования! Ты, к примеру, баран, которого только что остригли (случайно ли то, что у волшебника, подарившего Незнайке палочку, были пряжки в форме полумесяца? не знак ли это «избирательного сродства» лунного капитализма и земного «развитого» социализма?) – или, к примеру, ты добрый, законопослушный коротышка-книгочей с подогнанной будто специально под тебя «спутницей жизни» (С Кнопочкой Незнайка хотя бы иногда ругается)[73]!

Наконец, в-третьих, желание Незнайки было во многом инспирировано движением означающего, ведь вначале он просто в силу исключительно автоматического следования всем нам привычному словоупотреблению называет Листика «ослом» (примерно так же, как у Гоголя Иван Никифорович Ивана Ивановича – гусаком). Но в области абсолютного знания не существует ничего, кроме буквального смысла и того, что прошло проверку доказательством. Вот почему когда Листик опровергает правильность номинации на том основании, что «осел это животное на четырех ножках с длинненькими ушами» (то есть выказывает полную невосприимчивость к метафоре), Незнайке – заметьте, в контексте тех правил игры, которые являются общепринятыми в «обществе знания»! – ничего другого не оставалось, кроме как продемонстрировать истинность озвученного суждения (благо палочка была под рукой).

Подытоживая: «нехороший поступок» (превращение Листика в осла) оказывается попыткой применить волшебную силу палочки против случившегося уже ранее «благого» преобразования конфликтного и неуравновешенного Незнайки, «несознательного элемента», в существо всецело идеальное – такое, каким должен быть всякий с точки зрения «Большого Другого»: с точки зрения Того, Кто Знает – знает, каким должен быть коммунизм.

Но, конечно, настоящие события начинаются тогда, когда Незнайка, терзаемый угрызениями совести, стремится исправить свою «ошибку». Разумеется, попытка оказывается неудачной, и перед читателем начинает разворачиваться длинная цепь новых несчастий и, того и гляди, беспредельная эскалация зла полностью разрушит материализовавшуюся в Солнечном городе коммунистическую утопию. Однако, как и в других случаях, нельзя останавливаться на столь простом прочтении – будто бы дело только в нравоучительном «даже малое зло может привести к величайшим бедам»; те «глупости и гадости», которые Незнайка творит (кстати, уже не столько в силу своего чисто интеллектуального «невежества», сколько по причине крайней импульсивности своей натуры), у Носова играют роль симптомов, означающих фундаментальную проблематичность той модели общества, которая воплощена в жизни обитателей Солнечного города. (К тому же сама совесть отнюдь не исчерпывается тем или иным содержательным «моральным предписанием» – как показал Мартин Хайдеггер, в своем существе ее голос воплощает «зов бытия»: совесть осуществляет призыв быть, быть самому, «от первого лица», а не от лица каких-либо внешних «институций», «объективного устройства» природы и общества).

Как опять-таки все помнят, неудачная попытка вернуть Листика в исходное человеческое состояние оборачивается тем, что в коротышек один за другим превращаются три «изначальных», «подлинных» осла (один из которых к тому же еще и «более чем осёл», то есть мул) – Пегасик, Брыкун и Калигула, – в результате чего в Солнечном городе возрождается пресловутое «ветрогонство». Слово журналистам:

Нам уже приходилось сообщать в нашей газете, как двое неизвестных прохожих завладели шлангом для поливки цветов и поливали из него пешеходов на улице. За вчерашний день произошло еще несколько таких же нелепых случаев. Один из облитых с ног до головы пешеходов простудился и заболел. В настоящее время он находится в больнице, где, по всей вероятности, ему придется пролежать несколько дней.

Необходимо отметить, что случаи обливания холодной водой прохожих являются дикими, несообразными выходками, которые уже давно не наблюдались в нашем городе. Последний раз такой случай произошел несколько десятков лет назад. В те далекие от нас времена еще существовали коротышки, которым доставляло удовольствие делать неудовольствие другим коротышкам. Так, например, некоторым из них нравилось, подкравшись к кому-нибудь сзади, неожиданно ударить кулаком по спине или вылить кружку холодной воды на голову. Многие из них любили играть в пятнашки. Сбивая прохожих с ног, они носились по улицам шибче ветра, почему и получили название ветрогонов.

В результате проведенных воспитательных мероприятий ветрогоны перестали существовать в нашем городе уже много лет назад. Остается невыясненным, являются ли обливавшиеся водой коротышки ветрогонами, уцелевшими от прошлых времен, или это какие-нибудь новые, неизвестно откуда появившиеся ветрогоны. Надо надеяться, что в будущем все это выяснится [4, c. 421–422].

Все узнаваемо здесь: под видом «информирования» новостная индустрия занимается своим извечным делом – истеризирует население, производит субъекта, чье желание отвлекается от позитивных целей и начинает управляться такой чисто отрицательной величиной, как «безопасность»: они (другие, чужие) опять среди нас, они всегда были среди нас! Мгновенно на этой почве возникают всякого рода «гражданские инициативы»; так, читатель цитированной газеты по фамилии Букашкин предлагает организовать общество наблюдения за порядком, которое было бы правомочно подвергать аресту провинившихся ветрогонов, другой же ее читатель, по фамилии Таракашкин, вступает с ним в полемику и призывает милицию (которая давно уже занимается исключительно регулировкой уличного движения) вернуться к своим прямым обязанностям, не дожидаясь создания какого-то там «общества». Дискуссия набирает невиданные обороты, и, как отмечает Носов, «со статьями по этому вопросу выступили такие коротышки, как Гулькин, Мулькин, Промокашкин, Черепушкин, Кондрашкин, Чушкин, Тютелькин, Мурашкин, а также профессорша Мордочкина [4, c. 428].

К слову о милиции: на момент прибытия Незнайки уровень сознательности населения в Солнечном городе достиг такой высокой отметки, что нарушители порядка практически исчезли, и, как пишет Носов, милиционеры стали забывать о существовавших когда-то страшных наказаниях вроде сажания под арест (само слово «арест» было забыто, и никто теперь не знал, что оно значит). «Из всех наказаний, придуманных в прошлые времена, – сообщает Носов, – сохранились только нотации, то есть выговоры, которые милиционеры читали нарушителям правил уличного движения, главным образом автомобилистам» [4, c. 325]. Впрочем, такая «мягкость» служб правопорядка сочетается с мощной технической оснащенностью, прежде всего в области средств наблюдения – вот что застал Незнайка, попав в милицейское отделение:

Здесь он увидел еще одного милиционера, который сидел на круглом вертящемся стуле перед пультом управления с разными выключателями, переключателями, рубильниками, микрофонами, телефонами и громкоговорителями. Над пультом в четыре ряда были помещены пятьдесят два шаровидных телевизионных экрана, на которых, как в зеркальных шарах, отражались пятьдесят два городских перекрестка вместе с домами, движущимися машинами, пешеходами и всем, что могло быть на улице [4, c. 320–321].

Налицо, таким образом, тот совершенно паноптический характер власти, который лежит в основе технологий управления жизнью современных обществ, как это показал Мишель Фуко в целом ряде своих работ – так что совершенно неслучайно, что жители Солнечного города в подавляющем большинстве представляют собой всецело рациональных «самоуправляемых» индивидов (их «сознательность» является функцией особого рода «технологии себя», или биополитики).

Удивительно, насколько блестяще удается Носову вскрыть всю проблематичность такого рода «сознательности», основанной во многом на вытесненном (не)желании встречи с тем, что на рациональном уровне представляется «несообразной дикостью»! На языке политической теории, речь идет о своего рода изначальной вере в то, что всякий правопорядок в конце концов имеет целью не допустить воцарения в обществе чего-то вроде «войны всех против всех», состояния хаоса и анархии, поэтому всегда нужно быть готовым в том числе к крайней мере – введению чрезвычайного положения. Так, когда распространение «чумы ветрогонства» достигает критической отметки, фабрики мгновенно начинают выпускать прорезиненные «надувные» пальто и шляпы, предохраняющие от обливания, ударов и падений, а инженеры изобретают специальные приборы типа НУПРЛ, «новейшего усовершенствованного пешеходного радиолокатора» (аналогия с лунной УРДЭК, «усовершенствованной резиновой дубинкой с электрическим контактом», очевидна), который, как подчеркивает изобретатель, теперь каждый должен иметь для защиты от ветрогонов [4, c. 448] – оказавшись во власти последних, город спонтанно производит мероприятия, характерные для осадного положения.

Не менее показательна и реакция правоохранительных органов. К примеру, после того как милиционер Сапожкин в ходе задержания ветрогона Супчика был укушен последним за руку, он, придя в милицию,

…достал из шкафа хранившуюся там с незапамятных времен толстую книгу, в которой были записаны все старинные законы, и вычитал в ней, что за каждый удар по затылку в старину полагались одни сутки ареста, за синяк по глазом – трое суток и за укус руки – тоже трое. Решив применить этот древний закон, Сапожкин сказал Супчику, что он арестован за все преступления на семь суток, и отвел его в отдельную комнатку, которая имелась при каждом отделении милиции и называлась почему-то «холодильником». Происхождение этого названия было теперь уже никому не известно. Само название сохранилось, а вот от чего оно произошло – это, как говорится, затерялось во мраке прошлого» [4, c. 429–430].

Обратите внимание на это повторное подчеркивание факта «забвения»! Видимо, не такая уж это «окончательная фактичность», раз на нее надо указывать дважды – интенция «древних кар» сохранена и в любой момент может быть принята к сведению! (Кстати, нельзя забывать, что «Незнайка в Солнечном городе» писался в самом начале хрущевской оттепели, – это к вопросу о «древности» суровых мер.) Как здесь не вспомнить предложенную Беньямином и развитую впоследствии Агамбеном утопию такого будущего состояния человечества, где законы больше не будут применяться, но будут лишь изучаться? «Право, которое более не применяется, а только изучается, – вот это и есть врата справедливости» [15, c. 94], такова «загадочная формулировка» Беньямина, по поводу которой Агамбен замечает следующее:

Трудность, с которой здесь сталкивается Беньямин, соответствует проблеме, которая может быть сформулирована (и действительно, впервые она была сформулирована в раннем христианстве, а затем в марксистской традиции) в следующих терминах: что происходит с законом после его мессианского исполнения? (Именно этот вопрос предлагает апостол Павел своим современникам-евреям.) И что происходит с правом в бесклассовом обществе? (Именно об этом спорили Вышинский и Пашуканис) [9, c. 99].

Все выглядит так, как если бы Носов предлагал в противовес сказанному – и на его фоне! – своеобразную ироническую антиутопию: да, конечно, когда-то право, возможно, будет лишь изучаться – а может, даже и изучаться не будет, просто храниться зачем-то в пыли шкафов – но все это лишь до тех пор пока… до тех пор пока не будет обнаружена фиктивность «мессианского исполнения» и вновь наружу выйдет классовая борьба и все прочие «старые мерзости», как сказал бы Маркс!

Характерно при этом, как описывает Носов «мучения» и «тоску» превращенных в «стиляг» и мгновенно ставших законодателями моды на все «ветрогонское» Пегасика, Брыкуна и Калигулы:

Их все время одолевало желание опуститься на четвереньки и закричать по-ослиному, но какая-то внутренняя сила удерживала их от этого. В результате неудовлетворенного желания их начинала грызть тоска, белый свет становился не мил, и все время словно сосало под ложечкой, а от этого хотелось выкинуть какую-нибудь скверную шутку, чтобы и у других на душе сделалось также нехорошо, как у них. Если бы Незнайка узнал об их мучениях, то поскорей превратил бы их обратно в ослов. Но он ничего об этом не знал [4, c. 424].

Важно уже то, что «скверные шутки» предстают здесь не эффектами злой натуры, но свидетельствами неудовлетворенного желания, причем сам факт этой неудовлетворенности «вчерашними ослами» бессознательно переживается как имеющий универсальное значение – как если бы их миссия состояла в том, чтобы сделать явной какую-то всечеловеческую тоску! Люди о ней, конечно, не знают и в большинстве случаев знать не хотят, но само это незнание (персонифицированное Незнайкой, этим неисправимым ослом и лунатиком) и есть, возможно, та «слабая мессианская сила», которая, согласно опять-таки Беньямину, непрерывно чешет историю против шерсти и свидетельствует против «окончательной и неизбежной» победы знания (и Знайки).

Знайка, конечно, в данной ситуации не может не претендовать на истину в последней инстанции – не беда, что его на тот момент не было в Солнечном городе, его функцию взял на себя (и, надо сказать, блестяще с этим справился) один местный (разумеется, научный, а не криминальный) авторитет. Итак, слово предоставляется профессору Козявкину (лауреату каких премий, Носов не сообщает, но вы можете догадаться сами):

Однажды, гуляя по зоопарку, я увидел очень странное явление природы. На моих глазах осёл, который находился за решетчатой загородкой, неожиданно превратился в коротышку. Это удивительное явление так озадачило меня, что я на минуту остолбенел. Однако все, что произошло дальше, я прекрасно разглядел и запомнил. Так, например, я хорошо видел, что перед загородкой в это время стояли два малыша. Один был в желтых брюках, другой – в пестренькой (прибывший с Незнайкой коротышка Пачкуля, как вы помните, тоже был Пестренький; возможно, это случайное совпадение, а возможно, указание на некую общность; впрочем, на момент наблюдения коллега Козявкин данной информацией обладать в любом случае не мог. – А. П.) тюбетейке с узорами. Тот, который был в желтых брюках, держал в руках небольшую палочку. Этой палочкой он размахивал у осла перед носом, желая, должно быть, подразнить животное (браво, профессор! каким еще могло бы быть подлинно научное объяснение подобного рода действий и желаний! – А. П.). В ответ на это осёл, превратившись в коротышку, дал дразнившему такого щелчка, что бедняга отскочил в сторону. После этого бывший осёл перелез через ограду и погнался за обоими малышами, которые бросились от него удирать. Я побежал за ними вдогонку, чтобы произвести научное наблюдение над превратившимся в коротышку ослом, но по дороге потерял очки, без которых ничего не видел (для читателей, не вполне посвященных в особенности ученого дискурса: было дано понять, что а) собранная информация, возможна, неполна, так что вывод будет носить сугубо предположительный характер; б) факт рассеянности и некоторой неловкости указывает, что перед нами настоящий ученый классического типа, стало быть, в любом случае заслуживающий доверия. – А. П.). Пока я разыскивал очки, оба малыша и преследовавший их бывший осёл успели скрыться, и мне больше не удалось их встретить. Однако я хорошо запомнил, что бывший осёл (частое повторение этого определения должно в дальнейшем «кристаллизоваться» в новую научную категорию, право авторства на которую будет принадлежать уважаемому профессору Козявкину! – А. П.) был одет в широкие зеленовато-желтые брюки и пиджак с узенькими рукавами, а на голове у него был пестрый берет с кисточкой.

Вернувшись домой, я начал обдумывать происшедший случай и пришел к выводу, что все это мне показалось (ссылка на очевидную невероятность события, конечно же, увеличивает масштаб будущего открытия. – А. П.). Но спустя несколько дней я начал встречать коротышек, которые были одеты точно так же, как виденный мной бывший осёл. Эти коротышки вскорости получили название ветрогонов. Они хулиганили на улицах, обижали прохожих, совершали разные дикие выходки и вообще не умели себя вести по-коротышечьи. Поэтому я пришел к выводу, что все эти коротышки вовсе не коротышки, а бывшие ослы, то есть ослы, превратившиеся в коротышек (вывод по аналогии допускается как предварительная гипотеза, которая в дальнейшем подлежит строгой проверке. – А. П.).

Я не торопился сообщить в газету о своем научном открытии, потому что не мог объяснить, почему в городе появилось такое большое количество ветрогонов. Если допустить, что каждый ветрогон – это бывший осёл, то становится непонятным, откуда у нас взялось столько ослов. Насколько мне было известно, ослы у нас имелись только в зоопарке. Обратившись к сотрудникам зоопарка, я узнал, что в зоопарке было всего три осла, да и те куда-то исчезли. Таинственное исчезновение трех ослов подтверждало мою научную догадку о том, что эти ослы превратились в ветрогонов, однако это не могло объяснить, откуда взялись все остальные ветрогоны (все в строжайшем соответствии с логикой научного знания, прямо по Карлу Попперу: гипотеза сформулирована так, чтобы ее можно было подвергнуть фальсификации в случае появления фактов, которые бы ей противоречили. – А. П.).

Несколько дней подряд я ломал голову и безуспешно пытался найти ответ на этот вопрос. В конце концов в этом деле помог мне случай [опять по Попперу: случай замечается и принимается к сведению не сам по себе – ведь случаев бесчисленное количество, – но только в свете выдвинутой ранее гипотезы, в рамках которой заранее дано место возможным контраргументам. – А. П.]. В доме, где я живу, по соседству с моей квартирой живет коротышка, по имени Чубчик. Этого Чубчика я хорошо знаю и даже лично знаком с ним. Он всегда был примерным малышом, никогда не шалил, никому не грубил и вообще ничего плохого не делал. Представьте себе мое удивление, когда я узнал, что Чубчик стал ветрогоном. Нарядившись в широкие желто-зеленые брюки и пиджак с узкими рукавами, он принялся хулиганить и безобразничать на улице, так что никому не давал прохода. Если бы я лично не знал Чубчика, то мог бы подумать, что ветрогоном может стать только такое животное, как осёл, но теперь для меня стало ясно, что ветрогоном может сделаться и обычный, простой коротышка (исходная гипотеза уточняется, так как появились факты, однозначно не вписывающиеся в ту ее формулировку, которая была изначально предложена. – А. П.).

Продолжая свои научные наблюдения, я убедился, что ветрогоны бывают двух сортов. Ветрогоны первого сорта, или дикие ветрогоны, – это те, которые произошли от ослов. Ветрогоны второго сорта, или домашние ветрогоны, – это те, которые произошли от простых коротышек. Дикие ветрогоны – существа глупые от природы, на них не действуют никакие воспитательные мероприятия, поэтому, сколько их ни учи, они так ветрогонами и останутся. Домашние ветрогоны – существа более осмысленные, но у них очень мягкий характер, поэтому они легко перенимают как плохое, так и хорошее. Поскольку на диких ветрогонов воспитательные меры не действуют, их необходимо превратить обратно в ослов; тогда домашние ветрогоны не будут иметь перед глазами плохих примеров и снова станут хорошими коротышками. И тогда в городе опять восстановится нормальная жизнь. Никто не станет ни бить нас, ни толкать, ни кусать, ни обливать водой и так далее. В театре перестанут выворачивать все шиворот-навыворот и мазать скамейки смолой. На концерты можно будет ходить, не опасаясь вместо музыки услышать поросячий визг, собачий лай и лягушиное кваканье. В общем, все станет хорошо. А сейчас не будем предаваться унынию и пожелаем, чтобы наша наука нашла поскорей способ превращать диких ветрогонов в ослов» [4, c. 439–442].

Самое замечательное в этом рассуждении, конечно, это переход от чисто исследовательского, теоретического рассмотрения к рекомендациям сугубо практического характера – от социозоопсихологии к тому, что сегодня принято называть биополитикой. Разве можно не приветствовать, когда ученый одновременно выступает и как гражданин, когда интерес к истине неразрывно связан с заинтересованностью в общем благе? Знание – сила, и замечательно, когда эта сила поставлена на службу добродетели! Достаточно выделить в отдельную группу тех немногих, кто по самой природе своей должен быть подвергнут принудительной «ослизации» (или естественному «обараниванию»), как все остальные сразу же превратятся «обратно» в добропорядочных коротышек – или автоматически, или посредством применения мер исключительно воспитательного характера (тем более что земная медицина и без того неразрывно связана с воспитательной функцией – вспомните, как в первой части трилогии вальсирующие Пилюлькин и Медуница обсуждают достоинства и недостатки различных дезинфицирующих веществ, и Пилюлькин, отстаивая свой тезис о предпочтительности йода перед медом, заявляет о «большом воспитательном значении» первого! [4, c. 176–177]). «Коротышкам – город, ослам – зоопарк», разве это не бесспорная истина?

«Ослы должны оставаться ослами» (экстремизм самой природы, натурализация бессознательного!) – вот каково условие возможности предложенной версии коммунизма. Но разве такой «коммунизм» не оказывается в итоге тождественным капитализму, разве ослы – не те же бараны (производству шерсти в обществе дефицита соответствует организация зрелища в обществе изобилия)? И если Солнечный город это позитивно-научная истина города Цветочного, то разве Дурацкий остров – не истина второго порядка, истина самой этой истины, возвращение вытесненного, которых достигает Незнайка в движении своей экзистенции? Ведь на Дурацком острове обнаруживается, что «большой круг изобилия» (наличного на Земле и симулированного в этом парке аттракционов) это лишь дурная бесконечность «малого круга дефицита», ведь и там и там человек всего лишь «винтик-шпунтик», то есть потенциальный отброс, абсолютно заменимый элемент. Дурацкий остров, таким образом – истина земного «коммунизма»: есть кто-то другой, стригущий купоны!

И вот Незнайка самим способом своего бытия как нельзя лучше выражает ту подлинную сущность коммунизма, в соответствии с которой он есть, как гласит знаменитое определение из «Немецкой идеологии», «не состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с которым должна сообразоваться действительность», но то «действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние» [58, c. 34]. Истина, говорит Хайдеггер, это изначально «А-летейя», сила, сопротивляющаяся забвению – то, что не дает чему-то или кому-то исчезнуть из виду, «кануть в Лету»; но ведь Лета, как показал Джамбаттиста Вико, это мифическое имя, указывающее на область захоронения тех «беззаконных и скотских людей», кто не оставляет никакого своего имени потомству и кто поэтому не имеет шанса войти в историю [23, c. 311–312]. Дурацкий остров и есть такая машина продуктивного беспамятства[74] («Карусель потребления-развлечения – карусель забвения, вращающаяся по орбите влечение – наслаждение – повторение, подготовляя переход их в животное состояние» [56, c. 30][75]) – а истина коммунизма есть памятование всех тех и всего того, что выносится за скобки его «научной» формулой. Поэтому слова Незнайки, обращенные к ставшему на четвереньки и начавшему блеять другу: «Козлик, миленький, не надо!» следует читать как «Я знаю что такое быть бараном! Я уже однажды был им!». И даже если бы Знайка не успел со спасением Незнайки, мы бы уже все равно знали, что такое коммунизм: дружеское общение коротышек, а не коммерческое сосуществование баранов[76].