Толкование Луны как места «очищения душ» в трактате Плутарха. – Цикл о Незнайке как профанация «священной истории». – Философский, юридический и политический смысл профанации. – Солнце и солнышко. – «Еще более внутренняя Луна» и «трущобный натурализм» Незнайки. – Земля как пересадочная станция.

Есть один загадочный фрагмент Гераклита, о котором упоминается в конце трактата Плутарха «О лике, видимом на диске Луны»; это место заслуживает того, чтобы процитировать его здесь целиком:

…Всякой душе, имеющей ум или лишенной ума, суждено по выходе из тела блуждать в области между Землей и Луной, но не одинаковое время. Неправедные и невоздержанные души отбывают наказание за неправды, а праведные должны пребывать некоторое положенное время в наиболее мягкой части воздуха, которую называют «лугами Аида», сколько нужно для очищения и отвеяния – как дурного запаха – связанных с телом скверн. Затем, как бы возвращенные из изгнания в отечество, они вкушают такую же радость, как посвящаемые в таинства, испытывающие страх и смущение в соединении с надеждой. Ибо многие, уже достигающие Луны, души та отбрасывает и стряхивает; они видят как некоторые души на Луне разворачиваются, словно погружаясь обратно в глубину. [Души], оказавшиеся наверху и прочно размещенные, во-первых, как победители, расхаживают кругом, украшенные венками из перьев, называемых «перьями стойкости», потому что они при жизни упорядочили неразумное и страстное начала души и заставили их вполне слушаться разума. Во-вторых, видом они подобны лучу, а природой, которая там наверху легка, как и здесь у нас, подобны эфиру вокруг Луны. От него они приобретают напряженность [τόνον] и силу, как острые орудия обретают закалку. Ибо то, что дотоле было в них еще рыхлым и размытым, укрепляется и становится твердым и прозрачным. Впоследствии они питаются любым испарением, и Гераклит верно выразился, что «души в Аиде обоняют» [71, c. 165–166].

Неслучайно Плутарх сравнивает очистительную процедуру, происходящую на Луне, с посвящением в таинства – ведь сами эти земные мистерии были призваны отражать мистическую сущность космического процесса. Луна здесь – своего рода пересадочная станция, в буквальном смысле интересное (inter-esse, «бытие-между») место, место, где душам удается или не удается реализовать свой единственно подлинный интерес – сбросить с себя тяжесть и мерзость земного материального мира и вернуться на родину – в солнечный мир духа, пронизанный светом ума. Очевидно, что вся эта картина написана как раз с точки зрения разума – именно он является высшим судьей, решающим, какой из душ удалось в предыдущей жизни «вразумить» свои страсти, а какой – нет (с историко-философской точки зрения очевидно, что за этой концепцией стоит синтез платонизма и стоицизма). Что важно здесь подчеркнуть, так это мистериальное, культовое происхождение разума, его сакральный (исключительный и исключающий из мира) характер. Да, это именно то самое «ученое незнание», о котором позже создаст теорию Николай Кузанский – но ясно также, что это «не-» будет разуметься по преимуществу в значении чего-то сакрального, что выражается приставкой «сверх-»: «ученое незнание» есть не что иное, как сверхзнание. Незнайка же на этом фоне будет, конечно же, силой профанации – тем, кто «незаконно» присваивает и вольно практикует незнание, всячески нарушая строй «небесной иерархии». Его-то Луна «отбросит и стряхнет»: ваше «солнышко» – пещерный симулякр, а не истинное Солнце!

Таким образом, можно сказать в порядке заключения, что сама трилогия Носова о Незнайке выступает как последовательно осуществляемая профанация «священной истории», вариацией на тему которой была как только что приведенная цитата из Плутарха, так и многочисленные «официальные версии» (партийные и псевдобеспартийные) естественной и социальной науки. Профанация же здесь понимается в том значении, которое изначально вкладывалось в это понятие римскими юристами и о котором сегодня напоминает Агам-бен: «Профанное, – как пишет великий юрист Требаций, – говорится именно в том смысле, что из священного или религиозного, которым было, оно возвращено в пользование и собственность людей» [7, c. 78]. У Плутарха линии профанного соответствует, конечно, отторжение Луной «неправедных душ» и их возвращение на Землю, то есть – новый цикл изгнания; негативность этого движения подчеркивается аффектом страха, который соединен с надеждой – «прочное размещение» лучших душ на «верхней» Луне сопровождается «поворотом от ворот» для душ, не достигших совершенства. И если первым предстоит целиком превратиться в обоняние, то вторым – придется вновь затыкать носы, оттого что на Земле, по свидетельству Гоголя, «вонь страшная». (Гоголевский Поприщин в своем царственном «сумасшествии» здесь буквально воспроизводит то, что говорит о Земле в лунной перспективе Плутарх: если Луна есть тело «мягкое и влажное» [71, c. 160], то Земля – это «отстой и подонки [ἰλύν] вселенной, что мутно просвечивает сквозь влагу, туманы и облака, как неосвещенное, низинное и неподвижное место» [71, c. 161–162]. Кстати, хотя сам Поприщин явно испытывает священный трепет, тревогу за судьбу Луны и носов наших, его изображение у Гоголя имеет смысл сугубо профанный[77]: во-первых, он не король, а сумасшедший, возомнивший себя королем; во-вторых, он верит отнюдь не во всесилие божественного и космического закона, но скорее в могущество некоего «злокозненного гения», персонифицированного в данном случае «не имеющим понятия о Луне» хромым гамбургским бочаром; в-третьих, его призыв «спасти Луну» обращен к силам человеческим, а не сверхчеловеческим!).

Профанация, рассмотренная с сакральной точки зрения, представляется, конечно, процессом сугубо деструктивным и регрессивным (именно таков Незнайка с точки зрения Знайки: его нужно вначале как следует проучить, и только после того простить – космическую одиссею Незнайки он расценивает исключительно как наказание за неразумное своеволие); но, рассмотренная «для себя», она предстает уже чем-то гораздо более сложным и в определенном смысле продуктивным – чем-то типа деконструкции (например, «научно-коммунистической» картины мира). Ведь если для «диаматчика» Знайки лунный капитализм – это лишь «отрицательная тенденция» внутри коммунизма, которую просто нужно держать под контролем, то для Незнайки в этом «моменте» содержится целая эпоха – возможность радикального приключения, и если эта возможность оказывается чем-то заранее исключенным – «то извините, братцы, я не играю…». Картина, рисуемая Плутархом, вполне бы устроила Знайку – в качестве принадлежащего далекому прошлому «фантастического» изображения реальности, которую только теперь научились адекватным образом отражать в научной форме. В самом деле, у Плутарха жители Луны (если они есть, конечно), глядя на Землю, удивляются, что там тоже может быть какая-то жизнь – и поэтому настоящей Землей они считают свою Луну, где все гораздо более разумно устроено; да, ответил бы Знайка, все именно так и есть, с той только разницей, что ныне Земля это и есть нарисованная Плутархом Луна – уже не космический отстой (он сохранился разве что в ослиных мозгах Незнайки да скопидомстве Пончика, место которых, как правильно подсказывает коллега Козявкин – в зоопарке), но прочно организованная и прогрессивно развивающаяся (растущая к Солнцу, о чем говорят сами названия Цветочного и Солнечного городов) жизнь.

Незнайка же изначально пробивается к совсем другому Солнцу. Говоря точнее, его путь направлен к Солнышку – ведь именно его нехватку Незнайка начинает испытывать сразу, как только на Луну со спасительной миссией пребывает Знайка (который, конечно же, сразу превращает его в осла: «Ты, Незнайка, какой-то осёл! – ответил с насмешкой Знайка. – Ну какое тут солнышко, когда мы на Луне или, вернее сказать, в Луне» [5, c. 522]). Причем для Незнайки это буквально вопрос жизни и смерти, что в высшей степени символично, поскольку резюмирует весь смысл его собственной космической миссии. Следует напомнить, что лунная тоска по Солнышку явным образом отсылает, во-первых, к «первосцене», описанной Носовым в самом начале цикла (эпизод с майским жуком, которого Незнайка «фантазийно» идентифицирует как «оторвавшийся от Солнца кусок»), а во-вторых, к финалу «Незнайки в Солнечном городе», когда Незнайка второй раз встречает волшебника и сетует на то, что волшебная палочка потеряла силу; бывший при этом Пестренький утешает готового заплакать друга: «Ты не плачь, Незнайка. Ведь и без волшебной палочки можно прекрасно жить. Что нам палочка, светило бы солнышко!» – на что волшебник, смеясь, отвечает (совсем в манере Сократа):

– Ах ты, мой милый, как же ты это хорошо сказал! Ведь и правда, оно хорошее, наше солнышко, доброе. Оно всем одинаково светит: тому, у кого есть что-нибудь, и тому, у кого – совсем ничего (сказано, между прочим, на коммунистической Земле! – А. П.); у кого есть волшебная палочка и у кого ее нет. От солнышка нам и светло, и тепло, и на душе радостно. А без солнышка не было бы ни цветов, ни деревьев, ни голубого неба, ни травки зеленой, да и нас с вами не было бы. Солнышко нас и накормит, и напоит, и обогреет, и высушит. Каждая травинка и та тянется к солнцу. От него вся жизнь на земле. Так зачем нам печалиться, когда светит солнышко? Разве не так? [4, c. 481].

Волшебная палочка (как и ее относительно более «взрослые» версии: прибор невесомости и ракета) здесь предстает как бы «последним искушением» Незнайки – искушением знанием, разумеется; и только преодолевая его, он открывает для себя истинное – истинно коммунистическое! – Солнышко: не иерархически распределяемое «в меру причастности», но абсолютно «унивокальное», равно дарящее себя всем без разбору. И, как подлинный диалектик, к этому солнышку Незнайка приходит путем «отрицания отрицания», ведь внутри Луны (первое отрицание, отрицание внешней, поверхностной очевидности) он обнаруживает другую, еще более внутреннюю «Луну» (второе отрицание, являющееся отрицанием первого), о чем свидетельствует весь «трущобный натурализм» (по выражению Михаила Бахтина) его приключений – каталажка, подземные этажи гостиницы «Тупичок», деревня Нееловка, не говоря уж об обществе «вольных крутильщиков», которое откроет для себя Пончик, и, наконец, сообщество «беспорточных безработных», приютивших и обогревших (вот где Солнышко!) Скуперфильда. И если прощание с Солнечным городом было ознаменовано обретением «солнечных братьев», то только на Луне этот красивый обычай наполняется конкретно-историческим содержанием – Незнайка обретает друга в Козлике еще до того, как тот превратится в осла или барана, или даже в рассудительного и законопослушного Листика. Луна, Солнце, Земля выстраиваются в один ряд и становятся абсолютными синонимами друг друга – только об их разлучении и тоскует Незнайка всякий раз, когда финальную точку в истории претендует поставить очередной полномочный представитель (научного, дискурсивного) знания. Но: знающий и незнающий, как следует из Плутарха, имеют «неодинаковое время».

Поэтому и Земля для Незнайки это не стартовая площадка или конечный пункт прибытия, а, как и Луна, только пересадочная станция, лишь с первого взгляда сугубо консервативный элемент («Земля моя, матушка! Никогда не забуду тебя!» – шепчет он по возвращении) радикального приключения:

Наконец он выплакал все слезы, которые у него были, и встал с земли. И весело засмеялся, увидев друзей-коротышек, которые радостно приветствовали родную Землю.

– Ну вот, братцы, и все! – весело закричал он. – А теперь можно снова отправляться куда-нибудь в путешествие!

Вот какой коротышка был этот Незнайка [5, c. 542].

Что здесь можно добавить – сегодня, когда вчерашние «научные коммунисты» лихо перестроились в консервативных «политтехнологов», вчерашние «истматчики» – в строителей «гражданского общества» (по заказу свыше, разумеется), а вчерашние «диаматчики» – в «когнитивистов» или бог знает еще кого? Только одно:

В добрый путь, дорогой наш товарищ! Наш путь – путь коммунизма!