Природа начала. – Прибор невесомости: проблема полезного применения. – Смысл «отрицательности», заключенной в имени Незнайки. – Знайка как эксперт-технократ и консервативный политик. – Вопрос о «пережитках». – Незнайка vs Знайка: киберпанк vs НФ. – «Физика-мизика» и ее предмет. – «Идиотская деятельность», справедливость и солидарность.

Для изображения этого различия сущностных установок Носов находит превосходные образы: так, если Знайка все силы прилагает к тому, чтобы целесообразно использовать открытую им космическую силу невесомости, изобретая соответствующий «прибор» – то Незнайка применяет последний (взятый, конечно же, «без разрешения») совершенно «бесцельно»: ему почему-то захотелось посмотреть, что будут делать рыбы в реке, когда окажутся в состоянии невесомости («Неизвестно, – добавляет Носов, – почему ему в голову забралась такая мысль» [5, с. 78]). Незнайка, стало быть – это субъект, непрерывно совершающий редукцию принципа полезности и целесообразности, ведь если и есть что-то, чего он не знает по преимуществу – так это прежде всего то, для чего он делает то, что делает.

Или – более ранний случай, имевший место на пути в Солнечный город: Незнайка узнает от Калачика о технике централизованного телерадиоуправления сельскохозяйственными машинами и ставит свой классический опыт – показывает язык и корчит гримасу стеклянному шару (играющему роль телекамеры):

– Фу, как не стыдно язык показывать! – загремел голос из громкоговорителя.

Незнайке стало стыдно. Он захихикал, чтоб скрыть смущение, и пробормотал:

– Я хотел проверить, видит меня машинист или нет, а он, оказывается, видит.

– Видит, видит, теперь ты можешь не сомневаться [5, с. 261].

Последние слова, кстати сказать, принадлежат коротышке по имени Пачкуля Пёстренький, персонажу в высшей степени примечательному – одному из двух спутников Незнайки в его путешествии в Солнечный город. Кроме нелюбви к умыванию, он прославился своей способностью ничему не удивляться; так, если Незнайка живо интересуется устройством машин, то Пёстренький перманентно отрицает удивительность чего бы то ни было. Формула этого отрицания тем не менее специфична – к примеру, по поводу объяснения машиниста о том, как попадают в Радиолярию (таково имя собственное машины, совмещающей в себе функции комбайна и сеялки) семена, он говорит, что здесь действительно нечему удивляться: «Вот если бы семян не засыпали в комбайн, а они сами из него сыпались да сыпались – тогда было бы удивительно!» [5, с. 262]. Все происходит так, как если бы Пёстренький персонализировал обособившуюся способность к философскому скепсису в отношении любого чисто (таков уж Пачкуля!) позитивного знания – как если бы он бдительно следил за тем, чтобы Незнайка не изменял своему призванию, не перерождался в Знайку! Неслучайно ведь в гостинице он записывает в гостевой книге: «Иностранец Паскуале Пестрини», подчеркивая «инаковость», «странность», «неуютность»[53], которая не должна быть чужда и «автомобильному путешественнику Незнаму Незнамовичу Незнайкину» (такова запись Незнайки в той же книге). К тому же есть в Пачкуле что-то и от того «человеческого отребья» – бомжей, безработных, бедняков – которые в изобилии будут встречены на Луне, куда Незнайка попадет уже без него; можно даже предположить, что на Луне Пёстренький обернется, к примеру, Седеньким и впервые испытает подлинное удивление и, что еще существенней, явит нечто удивительное сам – выразит коллективное доверие к предприятию по доставке семян гигантских растений!..

Вот почему отрицательность, заложенная в самом имени Незнайка, есть нечто радикально отличное от того псевдонимического «Ничто», с помощью которого гомеровский Одиссей обманывает Циклопа: как показали в «Диалектике Просвещения» Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно, данный жест отречения от имени собственного делает Одиссея «Робинзоном до Робинзона», прототипом хитроумного буржуазного субъекта, избирающего искусство (технику) расчетливого обмана в качестве стратегии выживания [77, с. 75–83]. Одиссею в цикле о Незнайке соответствует, конечно же, Знайка, покоряющий Луну именно с помощью техники («прибор невесомости»). Но вот что важно: «эмпирические» лунатики уже до этого оказываются внутренне освобождены антибуржуазным и нетехническим присутствием в своих рядах лунатика «трансцендентального» – Незнайка ведь для них был «свалившимся с Луны»! Важны-то, как показало развитие событий, были не столько сами «гигантские растения», сколько та солидарность, которая была мобилизована с помощью одной только идеи (очевидно, что когда пресловутые семена этих растений попадают на Луну, история заканчивается: происходит реализация фантазма, и исчезает утопическое измерение надежды) – вспомните рассказ Седенького о коллективной покупке одной-единственной акции, на которую деньги собирали по сантику всей деревней:

Голубчик, да вы дайте нам хоть одно зернышко! Пусть у нас вырастет хоть один гигантский огурец. Разве мы станем есть его? Мы его оставим на семена. Весь урожай оставим на семена. И второй урожай, если понадобится, оставим, и третий… [5, с. 228].

А вот еще более показательный момент: когда Колосок рассказывает прилетевшим спасать Незнайку и Пончика землянам об акционерном обществе гигантских растений, никто из коротышек не понял, что это за акции такие и как их можно покупать или же продавать – но Знайка, пишет Носов, который знал очень многое, сразу все понял – поэтому он сказал, что бедняки правильно делают, что не теряют надежды, и что семена на самом деле привезены. Лунный капитализм и земное изобилие соединяются Знайкой в итоге точно так же, как камни в приборе невесомости, – речь для него идет о чисто техническом решении проблемы! Что до других коротышек с Земли, то они, оказывается, даже и не знали о своем незнании (относительно такого предмета как капитализм) – и в самом деле, зачем им это, если есть Знайка, эксперт-технократ[54]?

Можно пофантазировать, что если бы Носов написал продолжение своего «Незнайки», то в нем, по логике вещей, Знайка в какой-то момент обязательно потерял бы контроль над «лунной» революцией (в какой цвет, интересно, она была бы в конечном итоге выкрашена?) и, конечно же, сделал бы все возможное, чтобы охранить от вредных идей наш, земной «коммунизм». Наверное, им был бы создан миф о том, что гигантским растениям на Земле угрожает какое-то лунное излучение, и для их защиты вокруг планеты был бы выстроен щит – наподобие того, который окружает ядро Луны. Можно предположить и другой сценарий: гигантские растения действительно заражаются «лунной болезнью» карликовости, так что и на Земле естественному изобилию кладется конец – и тогда Знайка выступает главным идеологом капиталистического строительства, а изгнанные с Луны Спрутс и Жулио принимаются как «опытные специалисты» и активно участвуют в приватизации и либерализации (возможно, в их ряды вольется и солнечноградский «ветрогон» Чубчик, превратившийся в «господина Чубса», не говоря уж о великом ученом профессоре Козявкине, которому будет поручена «эффективная реорганизация» Академии наук и высшей школы – конечно, в случае если он покончит с вредной привычкой терять свои очки и изобретет методику, позволяющую, напротив, эти очки подсчитывать и накапливать, в итоге чего всякие там стекляшкины и звездочкины будут деятельно трудиться на повышение «индекса Козявкина»).

А что же Незнайка? Какое место займет он в этой новой конфигурации знания? Ведь, как еще будет показано, именно он своим «влунением» сделал очевидным тот факт, что лунный капитализм актуализирует ту самую дефицитарность, которая потенциально присуща земному коммунизму – так что не только коммунизм есть истина капитализма, но, в определенном аспекте, верно и прямо обратное – капитализм есть истина коммунизма! И, что самое интересное: если в своей земной биографии Незнайка (и, хотя и в ином ключе, Пончик) выглядит – прежде всего, благодаря своей «несознательности» – как пережиток капиталистической эпохи (о чем знает, конечно, лишь Знайка, умело вытесняющий «историческую память» из сознания прочих обитателей Цветочного города), то в жизни лунной лишь он способен пробудить ростки коммунистического движения, открывая еще более внутреннюю сторону Луны! Как же такое возможно?

Все дело в том, что сами эти «пережитки» как раз и выступают носителями исторической памяти, «зарубками» прошлого на теле настоящего; как отмечал виднейший теоретик марксизма-ленинизма Ричард Косолапов, хотя в странах победившего социализма уже налицо «объективные и субъективные» условия для построения коммунизма, на уровне «общественной психологии» (отдельно взятых членов) еще дают о себе знать (а в отсутствие бдительности и расцветают!) чисто буржуазные «эмоции и реакции» – такие как жадность, негативное отношение к труду, превратное понимание свободы и т. п. Поэтому каждый Знайка должен не забывать, что «изгонять пережитки прошлого из обыденного сознания трудящихся, из общественной психологии – важнейшая задача работников идеологического фронта»! [38, с. 191]

Итак, можно резюмировать: стратегия Знайки от начала и до конца является стратегией дефицита, понятого в качестве сущности «научно постигнутого» изобилия, отсюда его заинтересованность в открытии все новых пространств для экспансии, все новых точек приложения своих сил[55]; Незнайка же постоянно «ускользает» в автономные зоны чистой самодостаточности, что, конечно, с точки зрения «стратегии знания» может быть описано только в терминах воровства, маргинальности, подпольности. Кто-то скажет: один – правоверный марксист-ленинец (и даже сталинец!), другой – хиппи-маркузеанец (и в самом деле, даже на уровне внешнего вида: если Знайка, по свидетельству Носова, всегда одевался в черный костюм и был похож на профессора, то Незнайка наряжался попугаем и по целым дням слонялся по городу, сочиняя разные небылицы [5, с. 10]; стоит ли добавлять о полном равнодушии первого и явном неравнодушии второго к противоположному полу?). Пусть так. Однако точное определение стратегии Незнайки, которое было предложено выше – это историзация существования, а материя историчности не соткана из сплошных переходов к бесконечно отсроченной «цели», но состоит из островков самоцельного существования, обретаемых в разрывах сетей и потоков мира чистой функциональности. Поэтому можно предложить еще одну различительную характеристику: если Знайка – это типичный научно-фантастический персонаж, то Незнайка – скорее персонаж киберпанка, ведь он как раз и воплощает судьбу «отброса», иррационального остатка в «рационально управляемой» вселенной (путешествие Незнайки ставит целью не умножение богатства, пусть в форме приращения «интеллектуального капитала», а реабилитацию «отбросов общества» в их так-бытии[56]).

Это выражается, в частности, еще и в том, что если научный подход Знайки (пресловутая «блинная теория», подвергнутая критике профессором Звездочкиным – в данном случае открытым, да и не принципиальным вопросом остается, кто же из них был «Вавилов», а кто «Лысенко») предусматривал отношение к Луне лишь как к физическому телу (пусть и полому – пустота лишь знак отсутствия «внутреннего»!), то Незнайка, движимый своим ненаучным «предчувствием космоса», оказывается способным проникнуть в ее внутренний мир. Носов, кстати, описывал, как Незнайка пытался освоить научную картину мира: «стал учиться читать и писать, прочитал всю грамматику и почти всю арифметику, стал делать задачки и уже даже хотел начать изучать физику, которую в шутку называл физикой-мизикой, но как раз тут ему почему-то расхотелось учиться». Он, как говорит Носов, «просто сбился с правильного пути», или, другими словами, «с головой окунулся в грезы» (ох уж эти шестидесятники с их оранжевыми рубашками и зелеными галстуками!). И – более тревожный сигнал:

Это часто случается в стране коротышек. Иной коротышка наобещает с три короба, наговорит, что сделает и это и то, даже горы свернет и вверх ногами перевернет, на самом же деле поработает несколько дней в полную силу, а потом снова понемножку начинает отлынивать [4, с. 196–167][57].

Так что же такое эта «физика-мизика»? Только лишь вредный пережиток, подлежащий искоренению (желательно, конечно, путем перевоспитания, но если не получается – то где вы, профессор Козявкин и доктор Пилюлькин?) – или «физика-мизика» представляет собой симптом тоски по исконной мета-физичности бытия человека (пусть даже он не больше огурца ростом)? О, конечно, радикальный поэзис Незнайки выглядит совершенно неуместным в земном обществе тотального изобилия, где никому не нужны летающие рыбы и стихи без рифмы и смысла, но сколь востребован зато оказывается он на «внутренней Луне», этой сущностной изнанке «земного рая»! Незнайка может жить лишь там, где, по формуле Джима Джармуша, будет «более странно, чем в раю», где бессмысленно вовсе не то, что и вправду лишено смысла (даже напротив: Носов отмечает, что у представителей высших слоев лунного общества всегда пользуются спросом «непонятные» картины, ибо те, кто их покупает, вовсе не желают, чтоб «какой-то художник чему-то там их учил»; модны также «журфиксы», то есть вечеринки с приглашениями, где среди прочего обещается, что в ходе празднества «будут разломаны двенадцать кресел, четыре дивана плюшевых, два рояля, раздвижной стол и разбиты все окна» [5, с. 222–223] – короче говоря, налицо псевдо-потлач, дух «демонстративного потребления», в котором концентрируется всеобщая дефицитарность лунного образа жизни!) – нет, бессмысленно там единственно то, что «бесполезно», то есть не может послужить источником получения прибыли! Так, невозможно не заметить, насколько внешним, преходящим оказывается для Незнайки само предприятие по доставке на Луну семян гигантских растений – при этом речь вовсе не идет о безответственности, даже напротив: Незнайка полностью разделил судьбу своего АО в той же мере, в какой умудрился до конца следовать «своей» линии, согласно которой подлинная полнота бытия обретается по ту сторону техник приобретательства. И пусть аферисты Мига и Жулио скрываются в самый ответственный момент с капиталом акционерного общества, «чем хуже, тем лучше»: идея гигантских растений истинна не в том плане, что таковые и впрямь где-то «реально существуют», но в том, что она способна катализировать процесс солидаризации на основе того, что имеет место именно здесь и сейчас и что вполне достаточно для того, чтобы в другом увидеть – друга!

И вот, когда Знайка с друзьями наконец-то добирается до «Внутренней Луны», лунная полиция встречает ракету с пришельцами ружейной пальбой. В целях самозащиты землянам приходится применить изобретенный Знайкой «прибор невесомости» (изначально предназначенный, конечно же, исключительно для мирных целей). А вот слова Знайки, сказанные им на экстренном совещании по поводу столь нерадушного приема:

– Дорогие друзья! От нас сейчас требуется величайшая осторожность. Здешнее население почему-то встретило нас враждебно. Я полагаю, что это результат идиотской деятельности Незнайки и Пончика (особенно, конечно, Незнайки), которые попали сюда раньше нас и, безусловно, успели зарекомендовать себя с самой плохой стороны [5, с. 449–450].

В этой речи показательно буквально все! Знайка он ведь на то и Знайка, чтобы априори предполагать некую причину происходящего – и выдвигать гипотезу о том, что могло такой причиной послужить; суждение же о причинности, как известно, изначально восходит к практике обвинения, а стало быть, в какой-то момент предполагает возвращение к ней. Как уже говорилось, Знайка был единственным, кто с самого начала (ну разумеется, по причине своего обширного знания! классический прием самооправдания идеолога!) знал, что такое деньги и капитализм – что до Незнайки с Пончиком, то им это приходилось узнавать на собственном опыте, их сознание в этом смысле было образцом tabula rasa. Как знающий, Знайка совершенно на автомате объявляет деятельность других «идиотской», ведь нет ничего естественнее такого объявления; но возникает вопрос – ошибся ли в итоге Знайка в этом суждении и осуждении, ведь Незнайка и Пончик в своей деятельности, как показала история, выступили как раз на стороне антикапиталистических сил? Тем не менее у Носова нигде не сказано, что Знайка берет свои слова назад – напротив, он снисходительно извиняет Незнайку с Пончиком, автоматически присваивая успех (значим ведь исключительно успех!) лунной революции (ведь Незнайка, как сообщают, «продавал воздух», то есть то, чего у него не было – семена гигантских растений, за что и был арестован [5, с. 490]; Знайка же как раз доставляет лунатикам эти семена, выступая, следовательно, в роли того, кто берет на себя ответственность за обеспечение обещаний лопнувшего акционерного общества и в итоге гасит кредит оказанного доверия).

Знайка знать ничего не желает о том, что не может быть предметом рационального знания: всякую там событийность, солидарность, общение – в той мере, в какой они претендуют быть чем-то большим, нежели просто надстройкой над технико-экономическим базисом. Так что факт опережающего проникновения Незнайки с Пончиком в недра Луны Знайка должен истолковать единственно возможным для себя образом: как преждевременное, самым идиотским образом игнорирующее «естественный ход развития», действие; мысль о том, что нечто «идиотское» может играть роль чего-то изначального, всегда уже имеющего место в качестве вытесненной причины этого так называемого естественного хода – такая мысль, похоже, едва ли может прийти в голову знающего даже во сне!

Но разве не важно то, какова была мотивация Незнайки и Пончика, проникнувших в ракету и лишь по ошибке произведших ее запуск? Речь ведь у них шла о восстановлении справедливости – по распоряжению все того же Знайки их обоих не брали на Луну! Объяснение Знайки и тут заслуживает того, чтобы быть процитированным:

– Это не наказание, а мера предосторожности, – строго ответил Знайка. – Путешествие на Луну – не увеселительная прогулка. В это путешествие должны отправиться лишь самые умные и самые дисциплинированные коротышки. Незнайка очень хорошо переносит состояние невесомости, но зато состояние его умственных способностей оставляет покуда желать много лучшего. От своей недисциплинированности Незнайка и сам пострадает, и других подведет. А космос не такая вещь, с которой можно шутить. Пусть лучше Незнайка подождет до следующего раза, а за это время постарается поумнеть. Это мое последнее слово! [5, с. 84].

Что и говорить, формула Господина во всей своей красе: точно не сейчас – возможно, потом, – ну а пока, что я могу вам сказать? – продолжайте работать…