Интерпретация «Незнайки на Луне» в «Истории советской фантастики» Р. С. Каца. – Критика этой интерпретации: «ошибка» Пончика и Незнайка-Фалес. – Неподлинный характер земного изобилия. – Знайка как субъект «сверхзадачи».
«Дитя, – пишет Сергей Булгаков в «Философии имени», – видит предмет и называет его; образуется представление и оно получает имя; все это – и представление, и имя – суть не первое, а второе, они заслоняют это первое (выделено мной – А. П.)» [19, с. 85]. Что это, как не структура первичного вытеснения, на которой базирует себя жест суверенитета, воздвигается фантазматический проект «абсолютного знания» (не столько в гегелевском, сколько в позитивно-научном смысле слова)? «Строго научное» именование всякого места, испокон веку имеющее форму клеймения «болтунов» и изобличения «выдумок»? Как если бы упомянутое «дитя» всегда уже, с самого начала, было Знайкой, оглашающим свой приговор Незнайке – тому, стало быть, кто оказывается таким образом еще древней, «незапамятней».
Вот почему надо с самого начала отмежеваться от оценки, данной «Незнайке на Луне» Рустамом Кацем, автором не имеющего пока аналогов в научной литературе фундаментального исследования «История советской фантастики». Вкратце, позиция этого ученого мужа сводится к следующему: с самого начала выставляя текст Носова как «созданный в соответствии с социальным заказом образец „контрпропагандистской“ литературы» (хотя и отмечая при этом талант автора, его нежелание «опускаться до злобствований и халтуры»), уважаемый мэтр усматривает его основной подтекст в том, что «главные герои романа, глупые и нахальные коротышки Незнайка и Пончик („мистер Понч“), захватывают космический корабль, построенный умником Знайкой со товарищи, и таким вот контрабандным путем попадают на Луну»; поскольку же «описание высадки приятелей-жуликов на поверхность Луны было точной, мастерской и, надо признать, смешной карикатурой на высадку американцев с „Аполлона“», постольку в итоге предполагаемое воздействие романа на читателя оказывается сведенным исключительно к своей идеологической функции:
Целое поколение школьников, взахлеб читающее «Незнайку на Луне», приучались к мысли, что первенство Незнайки, ступившего на Луну, – ворованное, ненастоящее. Что прав не тот, кто успел раньше, а тот, кто долгим, честным трудом заслужил победу. Очевидно, сам Носов, работая над книгой, надеялся, что правда о полете «Аполлона-11» все-таки будет сказана в те же шестидесятые годы, и пытался таким вот образом уменьшить чувство разочарования своей страной, которое могло бы возникнуть у детишек» [36, с. 145–146].
Итак, автор «Незнайки на Луне» подан как такой вот прекрасный отец, заранее озаботившийся материнским капиталом образов, способных подстраховать «детишек» при первом опыте столкновения с Реальным! Замечательно! Хочется только спросить многоуважаемого профессора Каца: Рустам Святославович, ну а сами-то вы как, неужели верите, что послание, содержащееся в носовском творении, сполна дешифруется этой совершенно топорной (хотелось бы надеяться, впрочем, что все-таки пародийной) критико-идеологической разборкой?
При этом, сам текст «Истории советской фантастики» проговаривается, однако, на счет того, что сознание его автора никак не могло (или все-таки не хотело?) иметь в виду. Так, в книге многомудрого Каца Незнайка, выходя из ракеты, произносит напыщенную фразу: «Смелее, Пончик! Теперь каждый наш маленький шаг войдет в историю человечества!» – после чего «презабавно падает прямо в яму»; эти слова Незнайки, по мнению нашего проницательного исследователя, были соотнесены с «фразой, действительно сказанной Армстронгом в момент выхода из модуля: „Маленький шаг человека, огромный шаг человечества“» [36, с. 146]. Показательно, что в оригинальном тексте «Незнайки на Луне» ничего похожего главным героем не произносится! Более того, вовсе не в яму он «презабавно падает», а вполне драматично проваливается в глубокую пещеру, ведущую внутрь Луны. В свете этого факта как раз-таки именно предложенная Кацем версия является подлинной халтурой, если не клеветничеством в чистом виде!
А симптоматичность этой «оговорки» заключается попросту в том, что на свет в итоге выводится глубинная сущность миссии Незнайки: своим умением «попадать в истории» он призван вот именно что историзировать бытие, вывести его из состояния «природного равновесия». Ведь открываемое внутрилунное пространство (когда мир оказывается пещерой) делает возможным рефлексию и волю к событию – небесная твердь есть как бы зеркало для коротышки, без чего космос предстает лишь как дурная бесконечность и вегетативная безначальность, ввергая своих обитателей в беспамятство и впадая туда сам. В этом плане можно согласиться с замечанием другого замечательного исследователя творчества Носова:
…Построение книг о Незнайке, – пишет уже упоминавшаяся Марина Загидуллина, – никак не исчерпывается ориентацией автора на модель утопического текста. Жанр романа приключений неизбежно заставляет автора обращаться к динамичным сюжетным структурам, разрушающим застывшее время утопии. Традиционная утопия всегда статична: идеальный мир достаточно просто подробно описать [33, с. 206].
Нужно только скорректировать это ценное наблюдение: действительно, Носова привлекает не «традиционная утопия», но, скорее, тот «клинамен», который непрерывно сопротивляется истощению собственно утопического потенциала, его «действительной реализации».
Но безусловно верным остается следующее: если бы полет прошел плановым образом, никакого «приключения»[49] возможно бы и не произошло и «застывшее время» осталось бы неприкосновенным. Однако вследствие ошибки Пончика (вспомните, что, согласно Александру Кожеву, именно возможность и необходимость ошибки конституирует собственно человеческий, то есть исторический характер времени [см.: 37, с. 538]), перепутавшего «кнопочки», все пошло по иному сценарию. Кстати, отметьте здесь роль Незнайки – не он был виновником «случайного» запуска ракеты, но именно он настоял на верности тому курсу, который, таким образом, сам избрал себе своего субъекта:
– Ну так и есть! – воскликнул Незнайка. – Значит, это ты запустил ракету! Что теперь прикажете делать?
– А нельзя ка-а-ак-нибудь остановить ра-а-а-ке-ту?
– Как же ее остановишь?
– Ну, нажать еще какую-нибудь к-к-к-нопочку.
– Я тебе как дам кнопочку! Ты нажмешь кнопочку, ракета остановится, и мы с тобой застрянем посреди мирового пространства! Нет уж, лучше полетим на Луну» [5, с. 97].
Поэтому, вопреки ученейшему Кацу, необходимо настаивать на том, что «падение» Незнайки сродни скорей уж падению Фалеса[50], которым открывается история философского, то есть подлинно критического (в глазах же представителей традиционной мудрости «беспочвенного» и – только в этом смысле используемый Кацем эпитет имеет право на существование! – «нахального») отношения человека к своему бытию. А значит, открывается им и история самого бытия! В «яме», куда падает Незнайка-Фалес, виртуально содержится вся последующая картография «одиссеи Духа», будь то пещера Платона, ад Данте и т. д. Да и в самом имени Незнайки разве не то озвучено, что со времен Сократа составляет единственно возможную формулу подлинности бытия в мире? Вот почему состоявшееся «по ошибке» прилунение только и может быть оценено как событие подлинного «заземления» (субъективации) потока космических сил; или даже так: произошедшее влунение привело к вменению (и вменяемости) той модели коммунизма, которая будто бы естественным образом (как закономерное следствие «изначального изобилия») была реализована на Земле.
Ведь то, что с самого начала упускает из виду профессор Кац, так это постоянно обличаемый Носовым неподлинный характер земного существования. Вновь совершенно права Загидуллина, так характеризующая Землю, населенную коротышками:
Это страна вечных детей, которые никогда не вырастут из своего (примерно) восьми-девятилетнего возраста. Жизнь в этой стране налажена раз и навсегда. Проблемы, возникающие перед героями, разрешаются с помощью освоения пространства, но не времени (выделено мной. – А. П.) [33, с. 206].
Поэтому, кстати говоря, нет на Земле и смерти – есть только более или менее серьезные заболевания и травмы, с которыми эффективно справляется передовая медицина; но это едва ли будет оставаться в силе для Луны, где не только Цезарино получит пулю, предназначавшуюся Незнайке, но и, к примеру, один из полицейских, преследующих грабителей банка, сломает себе шею (так по крайней мере об этом будет сообщаться в газетном репортаже).
Земля изображается Носовым как мир естественным образом наличного изобилия: это «гигантские растения», а благодаря им и жизнь, напоминающая если не вечный праздник, то по меньшей мере практически полностью гармонизированное существование (коротышки, конечно, трудятся, но их труд видимым образом никем не эксплуатируется и как следствие не имеет отчужденного характера[51]), наконец, это еще и постоянно возникающие избыточные элементы – таковы вертящиеся дома в Солнечном городе, например. Но возникает вопрос: синонимично ли это изобилие подлинной полноте бытия? Нет, едва ли; скорее, в нем есть что-то болезненное (как и в тех образах коммунизма, на которые часто только и оказывается способно наше сознание) – эта болезненность рефлексируется в фигуре Пончика, который, будучи озабочен уместностью сущего изобилия, выбрал, как рассказывает Носов, потемней ночку, завязал свои старые костюмы в огромный узел, вынес тайком из дома и утопил в реке, а вместо них натаскал себе из магазинов новых. Показателен итог: борясь с разведшейся молью, Пончик так пропах нафталином, что превратился в совершенно асоциальный элемент: все его прогоняли, чтобы не упасть в обморок или сойти с ума, так что в результате все эти ненужные новые костюмы пришлось отнести на чердак! [5, с. 6–7].
Здесь узнается тот мотив чрезмерности, который составляет вечную тему мысли, порождающей самые различные способы реагирования на «чрезвычайную ситуацию» беспрецедентного роста: от «классической» экономии, озабоченной необходимостью приведения бытия к некой «истинной мере» (вспомните хотя бы противопоставление Афин и Атлантиды в платоновском «Критии») – до, наоборот, «неклассической» растраты (бытие по способу потлача, как это описывает Жорж Батай). Исходят они, однако, из общего диагноза: подобного рода изобилие – это проблема, и, следовательно, оно внутренне дефицитарно. В самом деле, представьте только на одну минуточку совершенно невероятное – гигантские растения (а ведь это случайный фактор, просто удача!) на Земле исчезли! Земля тут же автоматически превращается в Луну, да еще и «размалывает носы наши», заменяя (похоже, лишь для Незнайки невыносимую) легкость коммунистического бытия «тяжелой материей» капиталистических отношений.
Онтологической же характеристикой ситуации подобного изобилия может служить понятие «бытия в-себе», как оно представлено в известном анализе Жан-Поля Сартра: «Оно – имманентность, которая не может осуществляться, утверждение, которое не может утвердиться, действенность, которая не может действовать, потому что вконец заросла жиром (выделено мной. – А. П.)» [67, с. 38]. Основания – вот чего, с точки зрения Сартра, не хватает бытию для того, чтобы из модуса в-себе перейти в модус для-себя! Это можно выразить и иначе: дисциплинирующая сверхзадача – вот что следует вменить «в-себе» избыточному (бесполезному, а точнее, бессмысленному) изобилию, чтобы оно могло выступить в роли «для-себя» вполне целесообразного, рационально используемого богатства[52]. Для этого «классического» решения «архаической» задачи у Носова служит антагонист главного героя с соответствующим его функции именем: Знайка – тот, кто «знает как» (как спасти Землю от «ожирения»).
В этой связи нужно указать на еще одну оплошность, которую допускает почтенный профессор Кац – это совершенно поверхностное противопоставление «жуликов» Незнайки и Пончика и «тружеников» в лице «Знайки со товарищи» (так и просится «Знайка & Cº», не правда ли?). Дело в том, что различие Знайки и Пончика – это, скорее, различие крайних членов единой оппозиции, отражающей суть земного существования, а вот Незнайка – это поистине внеземной элемент. В самом деле, как Знайка, теоретически осознавая латентную дефицитарность земного изобилия, заставляет последнее работать на достижение «полезных» целей научно-исследовательской деятельности и технического прогресса (они, конечно, и вправду полезны – как картина из мультфильма о Простоквашино, закрывающая дырку на обоях: человек ведь тоже «дырка в бытии», согласно определению все того же Сартра), так и Пончик, реально переживая вполне очевидный дефицит лунной жизни, быстро проявляет волю к знанию и находит «рыночную нишу» для незнакомой доселе лунатикам соли.
Но изобилие архаично, однако, еще и постольку, поскольку отсылает к жесту абсолютного начинания (пусть даже камуфлируя, затопляя его «жиром» квазиестественной безначальности). И в этом смысле всегда уже есть не только мудрец Знайка, который «научно познал», что именно необходимо предпринять для утилизации избытка, но еще и простец (просто идиот, в глазах Знайки) Незнайка, который также всегда уже достиг уровня «ученого незнания» того, что (не) следует делать.