Сущность «космического коммунизма бытия» по С. Булгакову. – Обесценение этой сущности «научным знанием». – Знайка и Незнайка: проблема имени собственного. – Два типа имен у Носова. – Коммунистический «трансцендентальный субъект». – Онтологический смысл имени (на примере «пончика/Пончика»). – Имя существительное и «местоименный жест». – Знание Знайки как функция «чрезвычайного положения».

Эпизод с майским жуком вводит тему космического (или физического) коммунизма бытия. В самом деле, на первый взгляд описанное Носовым событие выглядит «детской версией» следующего положения из «Философии хозяйства» (1912) Сергея Булгакова:

Единство вселенной имеет аксиоматический характер для всего мироведения, им обосновывается непрерывность причинной связи, ее проникающей и установляющей физический коммунизм бытия. То, что я вожу сейчас пером по бумаге и произвожу новое размещение атомов чернил, бумаги, стали пера и пр., рассуждая принципиально, есть такое же космическое событие, как астрономические или геологические катастрофы (сравните с «вылизыванием» комет Незнайкой. – А. П.), ибо изменяет физическую картину мира так же, хотя и с меньшей силой (впрочем, даже и этого нельзя сказать, ибо отсутствует соизмеримость этих событий), как и эти катастрофы. Сейчас, когда я сижу за этим столом, я испытываю на себе всю бесконечную сложность положительных и отрицательных влияний космических сил, и не только отдаленного от нас миллионами километров солнца, но и всех видимых и невидимых нам мировых солнц [18, с. 109].

Как кажется, высказан достаточно банальный метафизический тезис об априорной универсальной взаимосвязи мировых явлений («знаем, знаем!», скажут «знайки»; что ж, «знайкам» разрешается зевнуть) – в самом деле, в абстрактном, изолированном виде с этой мыслью как бы совершенно нечего делать («да, наверное, в пределе все обстоит точно так, как было сказано, ну и что с того?»). Впрочем, сам Булгаков, похоже, прекрасно предвидит такую скептическую реакцию и потому тотчас же специально указывает на позицию последовательного прагматика (цитируя в этой связи Курно):

«Никто не будет всерьез принимать, что, топая ногой, может повлиять на движение корабля, плывущего по водам противоположного полушария, или сотрясти систему спутников Юпитера: влияние, во всяком случае, было бы столь ничтожно, что не обнаружилось бы ни в каком уловимом для нас действии, и мы совершенно вправе с ним не считаться» [18, с. 109].

Это, действительно, крайне симптоматичное высказывание – им не отрицается сам факт «физического куммунизма бытия», но отрицается возможная прагматическая ценность данного факта с точки зрения научно-технического взгляда на вселенную. Строго говоря, наука имеет дело не с миром, а с некоторым его аспектом, представляющим в данный момент интерес для некоторого же субъекта; поэтому можно сказать, что «для науки таких миров не два, а n, неопределенное количество, это вытекает из ее свойств (…), но эта практика науки не подрывает, а скорее даже предполагает философскую идею о единстве мироздания, а стало быть, и непрерывности причинной связи» [18, с. 110]. Важно, однако, что эта, как и любая другая подлинно «философская идея», существует исключительно как вытесненная в рамках «строго научного» (и «прагматически ценного») подхода – а следовательно, имеет статус не столько знания, сколько незнания. Более того, незнаемость такого рода сугубо философских вещей с необходимостью предполагается знанием «научным».

В коротышечной вселенной Носова, как всем известно, центральными персонажами являются герои-антагонисты, имена которых – Знайка и Незнайка. Тема же имени сразу переключает внимание с уровня исключительно природных процессов (так сказать, немых и объективных) на уровень социальных (интерсубъективных) отношений и языковой деятельности (поскольку нет социального без его высказанности); совершенно закономерно, что и сюжеты, затронутые Булгаковым в «Философии хозяйства» (тот же «физический коммунизм бытия»), достигают своей кульминации в его более поздней книге «Философии имени».

Первое, на что нужно обратить внимание, – это принципиальное отличие характера имен только что названных персонажей от имен всех прочих коротышек, будь то земляне или лунатики: имена Знайки и Незнайки указывают на важнейшую общекосмическую силу, которую в эксклюзивном порядке представляет собой именно человек – силу (не)знания и внутренне присущую ей диалектику, – в то время как имена прочих (всех этих Винтиков-Шпунтиков, Пончиков-Сиропчиков, Мшиглей-Гниглей, Скрягинсов-Жадингсов и т. п.) прочно закреплены за частными родами и видами внутрикосмического сущего. Можно предположить, что имена Знайки и Незнайки в чем-то подобны «княжеским» (Владимир, Святослав и т. п.), с их принципиальным отличием от тех, что были положены простолюдинам (Козел, Капуста и т. п.) – это имена тех, кто выступает собственником всего бытия (владетелем мира), а не той или иной частной «собственности». Таким образом, Знайка и Незнайка в совокупности указывают на инстанцию трансцендентального субъекта в буквальном смысле этого слова: на то и на того, что и кто выходит и выводит за пределы всех этих родов и видов, вместе взятых. (Понятно, что при коммунизме – уже не физическом только, но прежде всего социальном, – таким должен стать любой из нас: (Не) знайка как имя каждого – или, точнее, «имя имени» каждого; и напротив, именно отсутствие коммунизма означает жесткую сепарацию «знаек» и «незнаек»: Вы Коля, писатель? Вот и пишите о том что знаете, не надо своими «Выбранными местами» поучать всех, как им жить[45]; или, в более современной версии: Вы Юра, музыкант? Вот и пойте песенки, нечего тут народ баламутить с маршами несогласных, забыли про Ивана Помидорова? Вспомните теперь, как Незнайка «был музыкантом», как ему обязательно нужно было, чтоб его «кто-нибудь слушал», и вспомните реакцию соседей на этот «сумбур вместо музыки», до которой они якобы не доросли…) При этом важно, что не только роды и виды наличного сущего различаются между собой (живое – неживое, разумное – неразумное и т. п.), но и трансцендентальный субъект образован неким внутренним различием, так что имеет место не только противоположность знаемого и знающего, но и сам знающий в своем подлинном существе есть (не) знающий![46]

В «Философии имени» Булгаков последовательно противопоставляет свою позицию концепции Иммануила Канта. Последний, как известно, не просто различал, но и настаивал на принципиальном, заложенном в самой природе нашей познавательной способности, разделении феномена (имманентного знанию бытия – того, что только и может быть предметом знания) и ноумена (трансцендентного знанию бытия – того, что ни в коем случае предметом знания не окажется). Булгаков же утверждает изначальное единство этих сторон: «Я есть одновременно феноменальность и ноуменальность, трансцендентно-имманентное» [19, с. 82]; причем именно имя, то есть изначальная, нередуцируемая фактичность языка, указывает на это единство: «Ноумен просто есть феномен, это есть и выражается в его именовании» [19, с. 105]. В факте имени и в акте именования, стало быть, всегда уже реализован синтез некой идеи-смысла – и воплощения, осуществления таковой (поэтому сказуемость, предикативность всегда уже связана с существительностью, субъектностью, и лишь впоследствии может быть неким субъектом «отвязана», абстрагирована). Так, можно задаться вопросом: что именует, к примеру, имя «пончик»? Очевидно, что даже если при этом не указывают на какой-то конкретный, «вот этот именно», пончик, все равно имеют в виду потенциальное существование того или иного реального пончика, а значит, такого, который никогда полностью не совпадает с «имманентностью» и «идеальностью» только лишь «понятия пончика»[47]. У Носова, однако, это имя нарицательное фигурирует в качестве имени собственного – «Пончик»; понятно, что если «пончик» это некое единичное воплощение «идеи пончика» (как некоего специфического пищевого продукта), то «Пончик» именует того, кто предан этой идее (того, кто любит пончики, кто воспринимает мир в свете «идеи пончика»). Но как и судьба отдельно взятого реального пончика способна вынести его в мир какого-то иного, не предусмотренного в пределах «чистой пончиковости», бытия, так и Пончик, как все помнят из «Незнайки на Луне», в определенный момент своей одиссеи «перевоспитывается» (испытывает «чудо обращения»), превращаясь из типичного представителя «средней буржуазии» в сторонника коммунистических взглядов!

Итак, в имени как таковом в свернутом виде содержится весь язык, вся его структура и вся его деятельность; язык при этом принципиально онтологичен, то есть он не внешняя «надстройка» над миром, но непосредственное выражение сущности самого мира, его устройства. И, ближайшим образом, каждое имя прежде всего разворачивается в то или иное конкретное предложение, где всегда уже есть: 1) некое общее качество, сказуемое, предикат, сказывающийся о 2) некоем реальном субъекте (который сам по себе, в отрыве от того, что о нем сказывается, может быть выражен «местоименным жестом»), в результате чего образуется 3) «внутри себя различенное единство» всего сущего. Это единство-различие выражается связкой «есть»:

Связка должна иметь объективное, космическое значение, если имеет его язык как носитель мысли. Иначе говоря, связка выражает мировую связь всего со всем, космический коммунизм бытия и альтруизм каждого его момента, т. е. способность выражаться через другое [19, с. 107].

Поэтому, имя как таковое есть в первую очередь имя существительное – единство идеи-смысла и «местоименного жеста», который Булгаков называет «онтологическим крюком» в отношении смысловой идеальности: «Итак, имя существительное есть экзистенциональное суждение, в котором подлежащим является некоторая точка бытия, то, что само по себе не может выразиться в слове, но именуется, а сказуемым является имя» [19, с. 85]. Иными словами, очевидно следующее: «сказуемое», «идея-смысл» есть знание, а то, о чем это знание – «точка бытия», выражаемая в речи местоимением, – как таковое, знанием не является (выражаясь в духе Хайдеггера, бытие является одновременно и нехваткой, и избытком по отношению к знанию)[48].

И вот эту-то «точку» (неизъяснимо совпадающую с «окружностью» целого космоса) знание в своей претензии быть чистым, абсолютным, научным – стремится стереть (или, по крайней мере, радикальным образом обесценить, дискредитировать). Так, в завершении эпизода с майским жуком Носов замечательно вводит Знайку именно как функцию голоса, нормализующего ситуацию («чрезвычайное положение», спровоцированное Незнайкой, распространяющим среди населения панику в связи с якобы надвигающейся космической катастрофой):

Доктор Пилюлькин метался по всему дому и разыскивал походную аптечку, которая где-то затерялась. Пончик схватил галоши и зонтик и уже выбежал за ворота, но тут раздался голос Знайки:

– Успокойтесь, братцы! Ничего страшного нет. Разве вы не знаете, что Незнайка болтун? Все это он выдумал [4, с. 14].