Луна как общее место Гоголя и Носова. – Тема «спасения луны» в «Записках сумасшедшего». – Поприщин как Незнайка. – «Первосцена» Незнайки: столкновение с жуком как всемирно-историческое событие. – «Вылизывание» комет. – Лунология и назология. – «Эффект бублика», или О грехопадении Козлика. – Вид и запах. – Историческая судьба и культурная функция обоняния по Фрейду. – Кинология и собственность. – Чем пахнет капитализм.

Если в концептуальном плане Носов явно будет базироваться на марксистской философии и политической экономии, то в плане художественном имеет смысл рассматривать его как продолжателя гоголевской линии в изображении капитализма. Возможно, второе утверждение далеко не столь очевидно, как первое, поэтому требует дополнительного обоснования. Разумеется, преемственность[43] эта зиждется не только на «фамильном сходстве» (имя автора трилогии о Незнайке производно от излюбленной части тела его великого тезки), но прежде всего на их верности некоему общему чувству, выражением которого может служить, к примеру, хотя бы обращение обоих авторов к лунной (а в пределе, к космической) тематике. Вспомните нешуточную тревогу «сумасшедшего» Поприщина (записано в Мадриде, февруария тридцатого):

Оставшись один, я решил заняться делами государственными. Я открыл, что Китай и Испания совершенно одна и та же земля, и только по невежеству считают их за разные государства. Я советую всем нарочно написать на бумаге Испания, то и выйдет Китай. Но меня, однако же, чрезвычайно огорчало событие, имеющее быть завтра. Завтра в семь часов совершится странное явление: земля сядет на луну.

Об этом и знаменитый английский химик Веллингтон пишет. Признаюсь, я ощутил сердечное беспокойство, когда вообразил себе необыкновенную нежность и непрочность луны. Луна ведь обыкновенно делается в Гамбурге; и прескверно делается. Я удивляюсь, как не обратит на это внимания Англия. Делает ее хромой бочар, и видно, что, дурак, никакого понятия не имеет о луне. Он положил смоляной канат и часть деревянного масла; и оттого по всей земле вонь страшная, так что нужно затыкать нос. И оттого самая луна – такой нежный шар, что люди никак не могут жить, и там теперь живут только одни носы. И потому-то самому мы не можем видеть носов своих, ибо они все находятся в луне. И когда я вообразил, что земля – вещество тяжелое и может, насевши, размолоть в муку носы наши, то мною овладело такое беспокойство, что я, надевши чулки и башмаки, поспешил в залу государственного совета, с тем чтобы дать приказ полиции не допустить земле сесть на луну [30, с. 192–193].

Михаил Вайскопф детально реконструировал те источники, на которые опирался Гоголь и откуда могло быть позаимствовано содержание поприщинского бреда – это целый пласт «духовной литературы», от гностических интерпретаций платоновского «Тимея» до современных автору «Записок сумасшедшего» масонских и околомасонских сочинений. Сам Поприщин, к примеру – это классический «непризнанный царский сын», который вдруг прозревает и осознает свою миссию («Спасем луну!»). Между прочим, в своей книге Вайскопф прямо именует прообраз подобного персонажа «Незнайкой» – в главке «Христос-неумойка», в контексте анализа «Шинели», сказано: «…Приметы отверженного романтического героя, съежившегося до „маленького человека“, социального аутсайдера, ориентированы на образ фольклорного персонажа, связанного с золой и нечистотами (таково одно из значений сажи, которой „вычернил“ Башмачкина трубочист) – на сказочного Запечника, Неумойку или Незнайку (выделено мной – А. П.)» [21, с. 421]. Что до космической, планетарной символики, то она отсылает к мифу о «злом демиурге», порождение которого должно быть преодолено в «софийном освобождении» (по Вайскопфу, это общее место едва ли не всех гоголевских сочинений). Но самым интересным в данной интерпретации представляется трактовка очевидно амбивалентной оценки Луны, даваемой Поприщиным: то она «прескверно делается» хромым бочаром-немцем (очевидно, чертом), «понятия не имеющим о луне»; то, напротив, она предстает «нежным шаром», которому грозит страшная опасность и который непременно надо спасти (как место обитания носов наших). Вайскопф видит здесь совершаемый Гоголем переход от гностического акосмизма к «космическому охранительству», являющемуся, в свою очередь, «симптомом охранительства казенно-националистического, которому еще предстоит расцвести в позднем гоголевском творчестве» [21, с. 389]). Итак, с одной стороны, «космический бунт», «стремление Поприщина вырваться как из планетарного плена, так и из пут хронологии, сказавшееся в эпатирующей ахронности заключительных записей» [21, с. 399], но с другой – «космическая Русь», когда финальные «контуры загробной деревенской родины и образ матери получают очень важное концептуальное дополнение, связанное с планетарной символикой. Сперва, в сумасшедшем доме, дрянной луне хромого бочара противопоставляется „нежный шар“, а теперь, в сцене полета, – поэтический „месяц“, орденской звезде черта – настоящая „звездочка“. Тема космической тюрьмы переброшена в теософскую тему первозданной чистоты и благостности, утраченных миром в акте падения» [21, с. 403–404].

Жиль Делез и Феликс Гваттари показали, что бред психотика (включая его параноидальный и шизофренический полюса) выражает собой великий протест против капиталистической невротизации субъекта. Но разве в «лунологическом» безумии Поприщина потенциально не заложено то освободительное движение, логика которого благодаря Носову и его Незнайке станет однажды доступной даже ребенку? Судите сами: тема полета и «спасения Луны» (из капиталистического плена!) налицо, здесь какие-либо комментарии излишни. Но вот – первое затруднение: у Гоголя Поприщин хочет спасти Луну от «тяжелого вещества» Земли, да еще при помощи полицейских сил – у Носова же лунная полиция защищает именно капитализм с его несомненными жизненными тяготами для трудящихся от несущих освобождение землян (конец капитализма обеспечат доставленные ими семена «гигантских растений»). Однако это затруднение разрешается, как еще не раз будет показано, вот каким образом: подлинное различие пролегает не между Землей и Луной как физическими телами, но между их метафизическими сущностями, порядок которых по определению не совпадает с пространственным расположением материальных явлений (именно поэтому метафизик Незнайка всегда уже «с Луны свалился», внутри же самой Луны существует тело, которое живущими там лунатиками считается Землей – и о котором, кстати сказать, изначально ничего знать не знает физик Знайка). К тому же и земное изобилие в описании Носова не выглядит столь уж благостным: вспомните те же арбузы в Зеленом городе – один разросся так, что из-за него даже дом рухнул! Чем вам не пример «тяжелой материи»?

Другой важный момент – принципиально всемирно-исторический, планетарный, космический масштаб бреда Поприщина (не умещающийся в душных пределах родительской спальни: мать если и появляется, то в полете, среди светил и мировых линий – исторических и политических) совершенно аналогичен мировосприятию Незнайки! Более того, Незнайка позиционируется Носовым как «космолог» и «космонавт» с первых же страниц трилогии (где ни о какой ракете даже речи быть не могло – самое большее, о воздушном шаре и парашютах из одуванчиков!) – имеется в виду самая первая история, которая произошла с Незнайкой и благодаря которой он «особенно прославился»:

Однажды он гулял по городу и забрел в поле. Вокруг не было ни души. В это время летел майский жук. Он сослепу налетел на Незнайку и ударил его по затылку. Незнайка кубарем покатился на землю. Жук в ту же минуту улетел и скрылся вдали. Незнайка вскочил, стал оглядываться по сторонам и смотреть, кто это его ударил. Но кругом никого не было.

«Кто же это меня ударил? – думал Незнайка. – Может быть, сверху упало что-нибудь?»

Он задрал голову и поглядел вверх, но вверху тоже ничего не было. Только солнце ярко сияло над головой у Незнайки.

«Значит, это на меня с солнца что-то свалилось, – решил Незнайка. – Наверно, от солнца оторвался кусок и ударил меня по голове» [4, с. 11].

Затем, разумеется, представители «строгой науки» Знайка и астроном Стекляшкин объявят Незнайку болтуном (Носов по понятным причинам обходится без психиатрических клиник, но у доктора Пилюлькина всегда найдется касторка для диссидентов[44]). Но сколь показательно содержание этой «болтовни»! Личное происшествие мгновенно встраивается в порядок вселенского устройства – щелчок по затылку рассматривается как происшествие едва ли не мирового масштаба! И совершенно не случайно, что первая книга трилогии («Приключения Незнайки и его друзей») завершается также «космической нотой»: Незнайка, учась писать, сажает в тетради многочисленные кляксы, и, слизывая их языком, превращает в хвостатые «кометы» [5, с. 192], то есть буквально творит космос (а если быть точнее, то налицо полный космогонический цикл: 1. появление кляксы, то есть стихийное самозарождение хаотической материи; 2. придание этой темной материи посредством «вылизывания» некой характерной, узнаваемой «умной» формы; 3. завершение «вещи» в акте ее наименования «кометой»). И если «для Поприщина Китай и Испания – действительно „одна и та же земля“, земное царство зла и бессмыслицы» [21, с. 401], то и Незнайке тоже интересно видеть в мире «сплошное единство» его сторон и измерений, сколь бы очевидны ни были их различия (природные, технико-экономические или социокультурные): что-то вроде «космической республики» идиотов, фантазеров и неудачников…

Но самый важный момент связан, конечно же, с носами, живущими, по версии Поприщина, в Луне. В самом деле, следует подчеркнуть, что Гоголь помещает их именно внутрь Луны, а не размещает на ее поверхности – и точно также Незнайка первым открывает внутрилунное пространство именно как пространство жизненное! Но почему же именно носы? Разве в текстах Носова «лунологический» аспект находится в какой-то принципиальной связи с «назологическим»? Чтобы преодолеть это новое затруднение, следует дать слово коренному лунатику, Козлику, который так описывал Незнайке случай, послуживший причиной его тюремного заключения:

– А ты за что в каталажку попал? – спросил Незнайка.

– За то, что бублик понюхал, – признался Козлик. – Ты не думай, я вовсе не вор. Просто я слишком долго ходил без работы. Все деньги, которые у меня были, проел, все, что у меня было, продал и стал голодать. Однажды два дня подряд совсем ничего не ел. На третий день шел мимо булочной. Думаю: зайду посмотрю хоть, какие булки бывают, может быть, аппетит пропадет. Зашел в булочную, а там всюду калачи, булки, пирожки, плюшки, ватрушки, пончики. Всё пахнет так, что одуреть можно. А тут бублики прямо на прилавке лежат. Я взял один бублик, понюхал. А хозяин заметил. Как схватит меня за руку и давай звать полицейского. «Он, говорит, хотел у меня бублик съесть». Что тут было! Бублик у меня отняли, по шее мне надавали да еще на три месяца засадили в кутузку [5, с. 170].

Казалось бы, приводя этот рассказ, Носов здесь преследует единственную цель – произвести наиболее суггестивное воздействие на читателя, вызвать едва ли не физиологическое ощущение мук голода (в духе Кнута Гамсуна), тем самым не давая превратиться представлению об «ужасах капитализма» в пустую фигуру речи. Эффект, подобный «гуманному месту» из «Шинели»: «Зачем вы меня обижаете?», с той только разницей, что здесь изначально ясно зачем – голодный Козлик сытому булочнику не брат. Но важно, разумеется, как сделано это описание – и не в плане авторской манеры, которая якобы первична по отношению к содержанию, а в плане тех объективно существующих космических сил, действия которых выражают персонажи своими поступками и чувствами. В самом деле, во-первых, налицо (якобы) нарушение прав собственности и, в противовес, апелляция к (якобы) нерушимому характеру таковых; во-вторых, визуально представленный ассортимент хлебобулочных изделий (где каждое изделие четко вписано в границы своего «вида» или «класса»: пончик, ватрушка, бублик и т. д.) – и, напротив, данное посредством обоняния мгновенно теряющее все свои внутренние различия «всё» («всё пахнет так, что одуреть можно»: речь уже о абстрактной еде, провизии как таковой!). Понятно, что «вид» и «запах» способны обмениваться друг с другом своими энергиями: иногда от одного вида становится дурно, как от сильного запаха; иногда запах (аромат, букет) должен еще больше индивидуализировать вид, подчеркнуть его эксклюзивность. «Эффект бублика», послуживший причиной «грехопадения» Козлика, в том и состоит, что его «внешний вид» (в силу предельно сокращенной дистанции: «а тут бублики прямо на прилавке лежат») буквально весь перешел в свой запах («свой»! но разве собственный запах еды в силу собственной же природы запаха не есть естественное нарушение границ чего бы то ни было «своего, собственного»?), так что движение рук два дня не евшего коротышки принадлежит уже не столько внешнему пространству видимости, сколько внутреннему пространству обоняния – когда же еще, как не в период голодного головокружения, единство, со-плотность «внешнего» и «внутреннего», «своего» и «чужого» переживаются с несомненной очевидностью? С беспощадной откровенностью эта ситуация представлена в «Мелодии для шарманки» (фильм 2009 года) Киры Муратовой: полная блокировка доступа к хлебу всевозможными средствами «защиты прав собственности» – и в итоге мертворожденный Христос (сын, не воссоединившийся с отцом, и брат, покинувший сестру-Софию), заикание волхвов-пролетариев (у Носова Козлик тоже заикался, вспоминая о своей разбитой машине, с которой начались все его бедствия) и покидающий раз и навсегда землю Святой Дух.

Но, скажете, запах – это ведь прежде всего знак вытесненного бессознательного влечения, об этом и знаменитый австрийский химик Фрейд пишет. В самом деле, в «Неудобствах культуры» говорится об «отступлении на второй план обонятельного раздражения» (в качестве главного возбудителя сексуальности), роль которого берет на себя «зрительное раздражение, способное в противоположность непостоянным обонятельным раздражениям действовать непрерывно» [75, с. 315]. Психоаналитическое толкование здесь ничуть не противоречит политико-экономическому: «обонятельное непостоянство» есть знак неопрятности и неаккуратности, очевидно, и в финансовых вопросах (деньги не должны пахнуть!), в то время как «зрительное непрерывное действие» есть знак противоположного – состоятельности «в чистом виде», способности содержать свое хозяйство в чистоте и порядке. Крайне показательно то, как Фрейд завершает свое рассуждение о судьбе нашего обоняния («носов наших»):

Неопрятный человек, то есть тот, кто не скрывает свои экскременты, тем самым оскорбляет другого, не уважает его, и об этом, безусловно, свидетельствуют самые сильные и употребительные ругательства. Иначе было бы непонятно, почему человек имя своего вернейшего друга из животного мира употребляет как ругательство, не вызывай собака пренебрежение людей к себе двумя свойствами: тем, что она является животным с тонким обонянием, не испытывающим отвращения к своим экскрементам, и тем, что она не стыдится своих сексуальных действий [75, с. 316].

Фрейд здесь попадает в самую точку – и это точка схождения противоположностей: собака является действительно «интересным животным», причем в буквальном смысле inter-esse, бытия-между – между миром запахов, миром вытесненного (с которым в силу развитого обоняния она имеет самый непосредственный контакт, благодаря чему ее имя становится ругательным) и миром видимого, миром «эйдосов» как миром вытеснения (границы которого она охраняет, в силу чего и оказывается «вернейшим другом»). Термин «эйдос», конечно же, употреблен неслучайно, ведь именно Платон изображает стражей в своем проекте идеального государства по образу породистых щенков, которые ластятся к своему, но при этом готовы разорвать в клочья чужого (к примеру, изгнанных из города «неправильных» поэтов, музыкантов, художников – то есть всякого рода «незнаек»); более того, характер породистых щенков Платон объявляет ни больше ни меньше как «подлинно философским», поскольку «о дружественности или враждебности человека, которого она видит, собака заключает по тому, знает она его или нет» [62, с. 375–376]. Далее: кто, как не собачонки, Меджи и Фидель, являются посредниками между низшим миром «титулярных советников» и высшим миром «директорских дочек», будучи как бы носом Поприщина, благодаря чему он и вкушает неземной аромат идеальной жизни («Хотелось бы заглянуть туда, на ту половину, где ее превосходительство, – вот куда хотелось бы мне! в будуар: как там стоят все эти баночки, скляночки, цветы такие, что и дохнуть на них страшно (ср. с описанием хлебобулочного ассортимента у Носова в сцене с Козликом. – А. П.); как лежит там разбросанное ее платье, больше похожее на воздух, чем на платье» [30, с. 180] – заметьте, что желание взглянуть направлено на предметы, очевидно предназначенные скорее для обоняния, чем для разглядывания: даже платье «больше похоже на воздух, чем на платье», прям-таки лунные Елисейские поля, а не платье!) – аромат, сводящий его в итоге с ума!

И, наконец – именно с помощью собак в первый же день своего пребывания на Луне Незнайка должен будет узнать, чем на деле пахнет «частная собственность» (а следовательно, и капитализм). Пахнуть она, как известно, должна дубинкой полицейского (в годы Перестройки, между прочим, она была названа «демократизатором», хотя куда точнее ее следовало бы окрестить «либерализатором»):

– Что это, по-твоему? – спросил полицейский. – Ну-ка понюхай.

Незнайка осторожно понюхал кончик дубинки. – Резиновая палка, должно быть, – пробормотал он.

– «Резиновая палка»! – передразнил полицейский. – Вот и видно, что ты осёл! Это усовершенствованная резиновая дубинка с электрическим контактом. Сокращенно – УРДЭК. А ну-ка, стой смирно! – скомандовал он. – Р-р-руки по швам! И никаких р-разговоров!

Незнайка машинально поднял голову и вытянул руки по швам. Полицейский ткнул его кончиком дубинки в лоб. Раздался треск. Незнайку ударило электрическим током, да так сильно, что искры полетели из глаз, в голове загудело, и он зашатался, не в силах устоять на ногах [5, с. 139].

Но этот урок Незнайка усвоит несколько позже, поскольку поймавший его за поеданием «своей» малины господин Клопс предпочтет «законному ходу дела» отпустить «вора», предварительно спустив на него своих псов, Милордика и Цезарино. Однако точно так же, как незадолго до этого господину Клопсу никак не удавалось насладиться чаем и хлебом с маслом из-за множества носившихся над ним мух, так и на этот раз приятное и поучительное зрелище неожиданно переменило характер – в азарте погони Незнайка и преследующие его по грядкам с клубникой псы неожиданно для самих себя нашли общий интерес и мгновенно превратились в какое-то коллективное существо, в машину по непроизводительному разрушению частной собственности! Цезарино даже получил вместо Незнайки пулю от своего (бывшего?) хозяина…