О бедламе и бредламе. – Дебаты о Незнайке в Шанхае на тему, есть ли в нем инновационный потенциал и модернизационные амбиции. – Депролетаризация Незнайки.
Где место того, кто потерялся в неисповедимых путях наслаждения? Где оказывается тот, кто утрачивает память, разум, речь? Понятно где. В сумасшедшем доме, в бедламе, там, где больные, согласно доктору Компрессику, «от происшедшего с ними умственного расстройства начинают воображать, будто их преследуют ведьмы, колдуны или злые волшебники» [1, c. 411]. Об охоте на ведьм, бедламе и бреде преследования – в другой раз, а сейчас о бредламе. Только не нужно думать, что бред-лам не имеет ничего общего с бедламом.
Нужно сказать, что все богачи, жившие в лунных городах, объединялись между собой в сообщества, которые назывались бредламами. Так, например, существовал сырный бредлам, в который входили владельцы сыроваренных фабрик; сахарный бредлам, объединявший всех сахарозаводчиков; угольный бредлам, объединявший владельцев угольных шахт, и так далее. Такие бредламы нужны были богачам для того, чтобы держать в повиновении рабочих и выколачивать из них как можно больше прибылей. <…>. Помимо отдельных так называемых малых бредламов, существовал один так называемый большой бредлам, в который входили представители всех остальных бредламов. Председателем большого бредлама был господин Спрутс [1, c. 245–246].
Незнайка как тот, кому нечего терять, кроме своего незнания, не мог, конечно, входить ни в какие бредламы. Вот и развязался прямо-таки бред вокруг Незнайки в павильоне России на международной выставке Экспо-2010 в Шанхае. Выставки Экспо, которые проводятся аж с 1851 года, демонстрируют всемирные достижения капитализма, индустрии, науки и техники. Символом российского павильона на смотре в Шанхае стал Незнайка, что не могло не порадовать его многочисленных поклонников. Скандал для начала вышел с переводом его имени на китайский язык. Если на английский имя Незнайка с горем пополам переводится (Dunno, или Know-Nothing), то на китайский устроители смотра достижений Всемирного Бредлама его перевели как Xiăo Wúzhī, что в обратном переводе на русский означает «маленького невежду», чуть ли не лакановского неуча, расположенного в алгоритме университетского дискурса в месте объекта а и потому вполне заслуживающего имени маленького невежды. Маленький невежда, этот своеобразный объект а, точно не является носителем духа всеобщей эффективности. Он никак не вписывается в техно-научную парадигму, которой движет, как следует из доклада Жан-Франсуа Лиотара, «скорее желание обогатиться, чем познать» [52, c. 110].
Скандал с фигурой Незнайки продолжился, когда о «маленьком невежде» как о символе России узнал ее президент, Дмитрий Анатольевич Медведев, сторонник креативности, эффективности и продуктивности. Президент был возмущен «подменой инновационного потенциала и модернизационных амбиций Новой России небылицами по мотивам сказки Н. Носова о Незнайке». Жаль, что Дмитрий Анатольевич не оказался сторонником «Незнайки на Луне». Ведь именно в знании Знайки из Цветочного города, а уж тем более в паралогическом незнании Незнайки заключен инновационный потенциал. Именно маленький невежда, объект а гуманитарного знания по-своему способен формулировать модернизационные амбиции во времена когнитивного капитализма. Как это, по-своему? А так, с учетом интересов желающего субъекта с его негативностью, не-знанием, поддерживающим несоизмеримость объекта желания, с его сохранением фигуры не-всего, противоречащей движению когнитивного капитализма к полной исчисляемости, соизмеримости, объективации субъекта. Кстати, есть место в книге, прямо свидетельствующее об инновационном потенциале Незнайки. Так называемый маленький невежда спрашивает при долгожданном воссоединении на Луне двух земных экипажей, встречая Винтика и Шпунтика, не найдется ли у них лишнего прибора невесомости. На вопрос, зачем, следует ответ:
– Я вот такую штуку придумал. Мы зароем прибор невесомости на острове в землю, тогда вокруг образуется зона невесомости. Воздух над этой зоной уже не будет ничего весить и начнет подниматься вверх, а на его место со всех сторон будет поступать свежий морской воздух. Таким образом атмосфера на острове очистится, и никто уже не будет превращаться в баранов.
– Гляди-ка, – сказал Шпунтик, – наш Незнайка тоже изобретателем стал [1, c. 506].
Незнайка и сам знает, что поумнел. Глупость его оставляет. Лунная одиссея завершается внутренней революцией и революцией социальной. Незнайка отнюдь не просто стал изобретателем, как говорит Шпунтик. Он, будто следуя за Марксом и Лаканом, утверждает: не может один коротышка обрести свободу, если не свободны остальные; не может он получить удовлетворения, если его не получают другие. Нет коротышки без другого. Нет его без Другого. И перемен в одном быть не может, если их нет в другом.
Незнайка не только сам не превратился в барана, но и воспользовался научным знанием о невесомости, чтобы предотвратить оглупление лунных коротышек. Депролетаризация, о которой мечтал Николай Федоров, осуществилась благодаря Николаю Носову. И как тут не воскликнуть: «Революция ничуть не умаляется, если касается лишь революций небесных тел на их орбитах» [45, c. 152].
Так, и в истории с восприятием перевода Незнайки на китайский язык книга оказалась противопоставлена жизни. Так мы вернулись к тому, с чего начинался этот рассказ о роли дискурса Незнайки в моей психо-био-танато-графии. Конечно, не хотелось бы завершать на том, что дух всеобщей эффективности чуть было не одержал верх, что вновь Незнайка был приписан сказкам и небылицам, а модернизационные амбиции – правде жизни. Однако это не так. «Сказочный» герой пережил и эту ситуацию. Вопреки приказу президента избавиться от Незнайки, он так и остался символом российской модернизации, тем самым указав на бессмертие нарративного знания во времена уже другого Большого Бредлама. И этого уже более чем достаточно, даже если это еще не-всё.