Искусство есть главное условие пребывания прошлого в настоящем. (Ср. с архитектурой.) Стать «прошлым» означает стать «искусством». (Ср. также с фотографией.)
Произведениям искусства присущ определенный пафос – мучительность.
Их историчность?
Их упадок?
Их завуалированный, таинственный, отчасти (и неизбежно) непостижимый облик?
Тот факт, что никто и никогда не сможет (смог бы) это повторить?
Возможно, в таком случае, что произведения лишь становятся искусством. Они – не искусство по сути.
Причем искусством они становятся только в том случае, если представляют собой часть прошлого.
(создавая прошлое)
Получается, что фраза «современное произведение искусства» содержит противоречие.
Мы растворяем настоящее в прошлом? (Или это что-то другое? Жест, изыскание, культурный сувенир?)
Мучительность создания прошлого
Очень многим в жизни можно наслаждаться, если только избавиться от тошноты повторяемости.
Дюшан: реди-мейды не как искусство, а как философская проблема о допустимости «случайностей», о произведении как об «объекте».
…Кокто говорит: первобытные народы создают прекрасные вещи вследствие того, что они никогда не видели других. Так же и я в детстве. Я начала размышлять, использовать свой ум, так как раньше не сталкивалась с тем, чтобы умом пользовался кто-либо другой. Мне казалось, что умственных способностей лишены все, за исключением великих (в большинстве своем умерших, иностранцев) – мадам [Марии] Кюри, Шекспира, Манна и т. д. Все остальные походили на мою мать, Рози, Джудит. И неизвестно, как бы всё сложилось, если бы я знала о существовании «срединной» прослойки думающих, размышляющих, восприимчивых людей. Возможно, я не стала бы напрягать свой ум всё больше + больше + больше. Частично это было обусловлено тем, как мне казалось, что никого больше занятия ума не интересуют. Разум, чтобы выжить, нуждался в моей помощи.
Рози: как слон в гостиной. С момента моего рождения и до четырнадцатилетнего возраста. Зная это, в девятнадцать я поступаю точно так же с Дэвидом! (Как говорила Сьюзен Т[аубес]: что подходит мне, устроит и моих детей.) Всё верно: почему моим детям должно быть лучше, чем было мне?
Манера речи Рози: будто нескончаемый поток лавы, извержение. Отпечаток у меня в голове – осквернение языка, устного и письменного.
«ничто иное» и т. д.
Точно так же меня бесила неспособность Ирэн писать грамотно.
Образы тела.
Обороняющееся тело, преисполненное ярости.
Тело, вынужденное вести непрекращающуюся борьбу с силой тяжести. Сражающееся с желанием упасть, улечься, свернуться. «Воля» к вертикальному положению. (Спина, шея и т. д.)
Не считает «спину» (твою) частью тебя: Салли [Сирс]. Как спину (заднюю стенку) книжного шкафа.
Будущее художественной литературы (прозаического повествования) – в обобщениях, охватывающих всё (с замалчиванием частного, специфического?)
Превращение искусства в инструмент анализа (а не способ выражения, изложения и т. д.)
…Мои всегдашние занятия – быть соучастником лжи о самой себе, соглашаться на удобное «самоурезание» (чтобы не раскрывать свою великую тайну). И еще попытки найти что-нибудь съестное в этой груде отходов – с людоедским отношением ко всем окружающим. Подумать только! Что-то я позаимствовала у [друга детства] Мэррилла, что-то у Филиппа, что-то у Гарриет, что-то у Ирэн, что-то у Аннетт, что-то у Джо, что-то у Барбары и т. д. Собирая свое богатство, я узнавала вещи, которые были известны им, или же благодаря общению с ними развивала что-то в себе (какой-нибудь свой талант, пробужденный ими) – после чего следовала дальше. Я знаю, что у них ничего не убыло (все они после моего ухода остались при своем), а я между тем подпитывалась ими. Я понимала, что знаю больше, и укладывала полученное в бóльшую систему, к которой они не имели доступа.
[На полях: ] как в «Священном источнике» [Генри Джеймса]
Хотелось ли мне иметь спутника? Да. Я честно примеряла на эту роль каждого, причем когда я сдавалась, то не рассказывала о том, чего пыталась добиться.
Больше всего усилий я потратила на Ирэн. Но поняла, что это безнадежно: на мой взгляд, из-за отсутствия у нее предпосылок для «величия ума». Позже наши отношения выродились в ложь. Я была вынуждена ужать себя до чисто психологического (история болезни) «я», чтобы взять то, что она могла мне дать. Согласно истории болезни, «я» было подлинным – какое освобождение, какое блаженство я испытала, выразив это, – и в какой же лжи мне пришлось жить, и как невыносимо долго. Но это была не вся «я». Я всегда знала о существовании трансцендентного «я», которое выжило рядом с изувеченным «я» моего детства, отдавшимся служению Ирэн, – и это трансцендентное «я» Ирэн не могла ни понять, ни взять в соучастники, ни полюбить.
Чтобы поумнеть, мне нужно было стать глупой (с Ирэн). Я желала ее мудрости – чтобы поглотить ее, сделать своей – частью еще большей совокупности. Но я знала, что доступ к этой мудрости я получу только как идиотка, клиент, просительница, иждивенка. Всё перечисленное было применимо ко мне в любом случае, и я это знала, так в чем же состоял вред или ложь? А вред, конечно, был. И ложь тоже. Из-за отсутствия у меня достаточных сил для ведения собственной игры, я, как только она лишила меня своей тиранической поддержки, оказалась на грани краха. Я всегда поступала злонамеренно. (А могла ли я иначе? Нет, не думаю.)
Сведения из истории болезни:
Для Евы [Коллиш], мир перенаселен вещами + людьми плюс их галлюцинаторными двойниками (объект есть одновременно и шнур, и поливочный шланг). Вещи и люди (в особенности части тела) всегда таят в себе возможность метаморфозы в демонические существа.
Некоторые результаты:
Осмотрительная походка, слегка повернувшись – как если бы она постоянно оборачивалась – и/или не могла полностью перенести вес тела на землю
Наклон головы – смотрит на вас сбоку. («Что еще я должна увидеть?»)
Вечная рассеянность – не замечает многое из того, что попало в поле ее зрения. Весьма «ненаблюдательная» (так о ней, кажется, говорил Герт [Берлинер, бывший муж Евы, художник и фотограф]) или собирающаяся с вниманием лишь урывками и бессистемно.
Неспособность читать – страх перед чтением, как перед занятием, возбуждающим фантазию, боязнь «ошибиться» в том, что она читает.
В результате – медлительность при чтении, необходимость внутреннего проговаривания слов, воспринятых глазами, двойной контроль: то это или не то.
[На полях: ] Сопротивление восприятию информации, знаний – потому что это кажется слишком «общим» – знание = знание о чем-то конкретном, о части (?)
Иногда ей трудно улавливать ход событий в фильмах – из-за того, что она довольно часто отводит взгляд или отвлекается (когда изображение предвещает метаморфозу).
Недоверие к людям как сложная система: она не уверена, что их сущность постоянна, даже на чувственном уровне. (Однажды ей показалось, что входящий в дверь Ури [ее сын] может оказаться драконом; лицо Джоан [ее подруги] может превратиться в бесплотный, отвратительный рот.)
Физическая неуклюжесть. Она неуютно чувствует себя с «вещами» и поэтому неспособна воспринимать их как нечто само собой разумеющееся + вследствие чего обращается с ними небрежно, недоверчиво, властно. (Опять же, из-за их сублиминальной галлюцинаторной ауры.) И, как неизбежное следствие, – сексуальная неуклюжесть.
Ее наблюдательность + восприятие чувств других людей нарушено 1) тревогой об их реальности (солипсистская вселенная – все они актеры в написанной ею пьесе) и 2) тревогой о надежности ее собственного аппарата восприятия (требующего дополнительного шага: «Если бы я была ею, то я бы почувствовала…»)
Чувство неоднородности себя как личности. Мои различные «я» – женщина, мать, учительница, любовница и т. д. – как их возможно объединить? Тревога в моменты перехода от одной «роли» к другой. Уложусь ли я в пятнадцать минут? Смогу ли перевоплотиться в персонажа, которым хочу стать? Перевоплощение воспринимается как безгранично опасный прыжок, вне зависимости от того, насколько часто я совершаю его успешно.
Более общая формулировка: сомнение (частично «вполне обоснованное») в своей способности «посвятить себя» другому человеку
Из всего этого (а есть еще много другого) можно сделать вывод:
Жестокие нападки на ее «я», ее чувство собственного достоинства в детстве. Чувство неуверенности, дух соперничества, свойственный ее матери в отношениях с талантливой дочерью –
«Договор», заключенный Евой со своей матерью, – она была приземленным, ранимым[,] творческим человеком; в то время как Ева была умнее, рассудительнее. Но отец ее «срезал». Она хотела хорошо учиться в школе (чтобы доставить матери удовольствие исполнением предоставленной ей роли), но при этом вела себя не слишком примерно – потому как вполне заслуженно ненавидела мать за такое ограниченное понимание себя, то есть хотела разочаровать свою мать.
Если ребенок чувствует, что родитель хочет его сломать, то он сталкивается с враждебно настроенной и преследующей его вселенной, от которой он должен защититься – при этом задабривая родителя, – и совладать со своим собственным гневом и чувством беспомощности. В конечном итоге «я» ребенка сжато до пределов, определяемых его родителями: «Если они тебя не любят, то это из-за того, что они считают тебя плохим, и это неизбежно так – они ведь не могут ошибаться». Ребенок начинает считать себя плохим, но продолжает ненавидеть родителей за то, что они его не любят, – всё это формирует чувство вины, ведь родители-то хорошие. Вследствие этого ребенок наказывает самого себя, что приводит к ослабеванию чувства ненависти (некоторая его часть теперь направлена на себя самого, ты принимаешь их сторону) + позволяет любить родителей еще больше – личная любовь.
В случае Евы галлюцинаторный «иной мир» постоянно вламывается в мир актуальный (в фантазиях, кратковременных галлюцинациях). Такое вторжение есть:
Символическое изложение, иконография ее враждебных суждений об окружающих (изначально – о родителях)
Форма самонаказания – она «преследует» себя в виде призрака или заставляет призраков преследовать ее – за описанные недобрые чувства
Символическое представление возмездия со стороны других, если им станут известны ее истинные чувства
Галлюцинаторные образы, вероятно, возникают из представлений о своих родителях как о демонических преследователях – она изображает их в «карикатурной» форме; эти образы есть форма остроумия, но впоследствии они обобщаются или переносятся на весь мир, и тогда чудовищем может стать дерево, тень или стул. Но при этом изначальный опыт целого мира (сфера восприятия) не может иметь демоническую окраску. В первую очередь – восприятие людей. Более того, начинается всё с части тела – с материнской груди.
(Восприятие мира начинается с синекдохи – с рассматривания частей целого. Структура подлинного познания характеризуется постоянным поиском истинного целого без потери точного восприятия частей.)
Рассматривание частей тела (форма кратковременной галлюцинации, «бробдиньягское» ви´дение) есть форма агрессии, так сказала ей Вера [психотерапевт Евы]. Субъект создает карикатурное изображение человека путем его расчленения, сокращая его, ставя его на место; при этом она пугает себя, впускает в себя страх, презрение к себе, отчуждение. Она разоружает человека и одновременно делает его более угрожающим, чем раньше. Микрокосм зрительного восприятия, который она, верно, открыла, наблюдая за своими родителями –
Распространение галлюцинаций, в которых фигурируют люди, на весь мир вещей выполняет двойную функцию:
Такое обращение с видениями смягчает обвинения против ее родителей – не только они, весь мир таков.
Оно ужесточает самонаказание, увеличивает ее потери в смысле целостности.
И приводит к сокращению вины. Ее вина уменьшилась, так как она обвиняет их не так сильно, не выделяет их. (Так же она относится к другим людям, вещам и т. д.) Но страдания ее усилились.
Обобщенная потребность в страдании остается. Кажется, что расплатиться за изначальную ненависть к ним [родителям] невозможно будет никогда. Вследствие этого возникают мазохистские фантазии – они к тому же встраиваются в более специфическую модель сексуальности, при которой человек для получения сексуальных ощущений испытывает потребность чувствовать подневольность – чувствовать отсутствие выбора.
Раньше, по ее словам, основным средством самообороны была насмешка. Никогда не решалась сказать что-либо «напрямую». Страх неприятия, «предательства». Если я раскрою тебе свои истинные чувства, то ты не будешь любить меня [на полях стоит знак вопроса] – ты будешь надо мной насмехаться – отвергнешь мое подношение. Но в этом я тебя обыграю. Я буду насмехаться над тобой.
Своеобразная смышленость и в то же время источник недоверия. Использование своего разума в основном как средства агрессии, как оружия, направленного против других людей, может привести к тому, что ей захочется избавиться от собственной рассудительности. Несмышленость станет тождественной возможности (свободе) любить. К примеру, Герт. (Стать «настоящей женщиной» и т. д.)
Джоан одарила Еву любовью, что позволило ей рискнуть говорить «напрямую» – без насмешек.
К тому же Джоан сказала Еве, что сделает из нее человека. И Ева признала, что та права.
Всё же где-то в глубине души она боится порвать с Джоан, как будто при этом может быть отозвана лицензия на право быть человеком. («Магическое» мышление, лишь отчасти объясняющее ее привязанность к Джоан, но пренебрегать им не следует.)
(В этом усматриваются определенные аналогии с моей привязанностью к Ирэн.)
…
Избавиться от ви´дения «плохого», которое я всегда осознавала и которое всегда вынуждало меня чувствовать вину.
Я всегда «пряталась за своими глазами». (Лилиан Кеслер заметила это в прошлом году у Ричарда + Сэнди. [Друзья СС, поэт и переводчик Ричард Говард, с которым она была близка всю жизнь, и его спутник в ту пору, прозаик Сэнфорд Фридман.]) Потому что я хотела видеть, но чтобы при этом никто не знал, как много вижу я (у других возникнут ко мне претензии), и чтобы не рассказывать об увиденном или рассказывать только часть увиденного.
Но почему у них должны возникать ко мне претензии? Потому что они понимают, что я вижу их насквозь, – при всей моей доброжелательности я помещаю их в схему, из которой, как мне кажется, я могу вырваться (или вырываюсь); при этом чаще всего я вижу их недостатки, их слабости. Сморщиваю их – до состояния обезвоженного куска ветчины (мой сон о матери) или крошечной пережаренной фрикадельки.
Но это еще не всё – может, потому что я к себе (к той «я», какой я была по сей день) несправедлива. А еще я понимаю, что обладаю ужасным даром видеть людское несчастье. Этот талант я развила в детстве благодаря своей матери. Она его, конечно же, сама вызвала к жизни. Это был способ заполучить мою любовь, которой, учитывая обстоятельства, ей не хватало. Она выпячивала передо мной свою убогость + слабость. Я жалела ее – и это давало мне основания любить ее (тогда мне это казалось обязанностью, императивом), изживать и подавлять свою неприязнь. Но это же заставило меня – подспудно – презирать ее и презирать себя. Это развело нас на непреодолимое расстояние. Я боготворила ее и жалела, выражала ей все возможное сочувствие, воздерживалась от обременения этого легкого суденышка моими потребностями и моей злобой. Я была ласковой, я была великодушной. Но при этом я еще и стала старшей. Я была сильнее. У меня были потребности, но я была достаточно сильна, чтобы не просить ее и не ждать от нее (или от кого-либо другого) удовлетворения этих потребностей. И даже при том, что мои собственные потребности никто, кроме меня, не удовлетворял, я пыталась удовлетворить ее потребности. Таким образом я стала еще и опекать ее – как бы я ни страшилась ее гнева (живя в постоянном страхе от того, что она может внезапно + безосновательно расторгнуть эту сделку, разрушив даже притворную видимость надежной привязанности, гарантированную мне условиями договора). Я презирала ее. Таким образом, с обратным эффектом, я стала добровольным сообщником в отношениях с ней, в которых она удовлетворяла мою более позднюю потребность. Ставшую очень мощной потребность – стать сильной; чувствовать, знать, что я (несмотря на внешний вид, раболепство, полную подчиненность) сильнее «других».
Так я выросла, пытаясь видеть и не видеть одновременно. Пытаясь истратить максимум своей мыслительной энергии, способности видеть, на вещи «вне меня». На идеи, искусство, политику, науку, культуру. Наконец, пытаясь видеть людей, стараясь уравновесить два противоречивых (но при этом притягательных) способа видеть.
Видеть человеческую боль > что приводит к жалости (навязчивому желанию стать опекуном, попечителем, благодетелем страдальца), а затем в конечном итоге к чувству подавленности, плененности, желанию разорвать отношения.
Видеть человеческое (этическое) несовершенство, отсутствие благородства, + мелочный эгоизм + отсутствие у людей самоуважения, ведущее к их измельчанию.
Появление в моей жизни Ирэн стало поворотным пунктом. Она приобщила меня к мысли, тогда мне полностью чуждой, – как это ни невероятно звучит сейчас! – к идее видеть себя. Я считала, что мой разум направлен исключительно на то, чтобы видеть находящееся вне меня! Потому как я не существовала в том смысле, в каком существовали другие + все остальное. Всё остальное было «объектом», и как же я могла быть объектом для самой себя? И т. д. и т. п.
Тогда мне захотелось научиться у Ирэн этому новому способу видеть. Рядом с Ирэн – испытывая огромное желание обратить ее в свою собственность.
Могла ли я допустить мысль, что меня никто никогда прежде не видел? Нет, конечно. Но как я могла быть столь безропотна? Когда именно я потеряла надежду на то, что меня кто-то увидит? Должно быть, это произошло ужасно давно. (Все мои страшные разрывы: миссис Энрайт оставила меня через 6 мес[яцев], затем Рози, мои родители появлялись + исчезали, Рози оставила меня, когда мне было 4 или 5, затем смерть отца, летний лагерь, отлучки матери, меня отправили в Верону [дом деда СС со стороны матери в Вероне, штат Нью-Джерси].)
[На полях: ] Проверить
Вскоре после этого мне пришлось скрываться, стараясь, чтобы они меня не смогли увидеть. (Привычка кусать ногти возникла в лагере, астма проявилась следующей зимой.) И всё это с постоянным (?) чувством того, что я для них «чересчур» – существо с другой планеты – что мне надо попытаться уменьшить себя в размерах, чтобы они могли меня воспринимать (любить). С непреклонной решимостью ничем не жертвовать я тем не менее включалась в игру. Такое самоумаление, такое сминание было лишь вопросом достаточности моей рассудительности и «восприимчивости». Понять, чего они хотят. Понять, что они смогут вынести. Постараться дать им не меньше (без неблагоприятных последствий) и не больше (не перегружать их мощности, не ужасать их, не вынуждать их ощущать свою тупость, не отвращать их, не вызывать в них ненависть за то, что я вынудила их ощутить свою тупость).
Но как я могла узнать или решить, что я была «больше» их, – вся сосредоточенная на своем потрясающем, путешествующем по космосу разуме? Даже если бы это была правда, что у меня такой разум (и как я могла его получить?), как бы мне удалось об этом узнать? Как бы я осмелилась заявить о своих правах? Без какой-либо поддержки, поощрения или помощи от кого бы то ни было? Похоже на безумие – это притязание, да и шаги, сделанные мной, чтобы быть достойной такого права. (Мечты о Нобелевской премии, поиск подходящего сосуда для моих притязаний.) Всё это сопровождалось стремлением поладить с другими – быть любимой, ощущать заботу. Но я, определенно, действовала вероломно. (Можно сказать – мудро.) И если от них не удавалось заполучить желаемого, то у меня, в качестве убежища, всегда оставались амбиции, мой разум, моя скрытая сущность, моя осведомленность о своем предназначении. То есть я была перестрахована. Если мне удавалось заполучить от них желаемое – что ж, хорошо. (Но я, чтобы заполучить их любовь, абсолютно точно не собиралась отказываться от самого главного, от своего ума.) Если заполучить от них желаемое не удавалось, то «tant pis» [франц. «ну и не надо»]. Переживу.
Правда, мне не следует недооценивать то, от чего мне пришлось отказаться – в процессе беззаветной защиты своего «настоящего» «я», каким оно мне представлялось. Я отказалась в первую очередь от своей сексуальности. Я отказалась от способности понимать себя как «обычного» человека; я отказалась от большей части стандартных подходов к себе, к своим чувствам. Я отказалась от уверенности в себе, от самоуважения в личных отношениях – особенно с мужчинами *. Я отказалась пребывать в своем теле как дома. Мне осталось лишь несколько видов отношений – в которых я могла считать себя специалистом. Кастрированная педагогическая дружба.
Я отказалась от всех попыток стать привлекательной. Я отказалась от права быть «плохой», легкомысленной, как иногда все бывают «плохими» или «легкомысленными». Дело не в том, что я, дескать, такой не бывала! Но я ненавидела себя за это намного больше, чем позволяют себе другие, большинство из них, – я бичевала себя, опускала планку самоуважения. Разве не надлежало мне быть «лучше» других людей? А если так, то приемлемое для них вряд ли могло считаться нормой для меня. Одновременно я думала о том, что, в известной мере, сама еще не дотянулась до их стандартов.
Последствия бывали различны. Моя модель поведения со стремительным, алчным, внезапным сближением с людьми – с последующим постепенным охлаждением. Остающаяся неудовлетворенной сильнейшая потребность в контакте, которая накапливается + больше и больше – + затем обрушивается на голову человека, только входящего в мою жизнь и словно «видящего» меня как-то по-новому или по-доброму. Я прельщаю себя надеждой, рисую себе богатства, сокрытые в этом человеке, – + ретуширую ограниченность, заметную с первого взгляда. А затем, причем очень быстро, моему взору предстает лишь ограниченность. А затем начинаются отговорки + чувство вины + борьба за возвращение отношений в первоначальные границы – чтобы отказаться от обещаний близости – без полного разрыва отношений. (Хотя именно так, правильно это или нет, мне хочется поступить.)
Пожалуй, теперь это уже не так. Я излагаю это здесь для полноты записи. Хотя до недавнего времени история периодически повторялась. Мои отношения с Барбарой и [другом СС, знатоком кино] Доном [Эриком Ливайном], несмотря на («toutes proportions gardées» [франц. «при прочих равных условиях»]) таящиеся в них опасности, как описано выше, были намного более чуткими, зрелыми – несмотря на колоссальные препятствия.
Поэтому мой мир малонаселен, в чем его радикальное отличие от Евиного. Я не воспринимаю мир как посягающий на меня, угрожающий мне или нападающий на меня. Первичная тревога связана с отсутствием, безразличием, «лунным ландшафтом».
Из этого я могу сделать ряд выводов о первых пяти годах своей жизни. Очевидно, что ни моя мать, ни Рози не намеревались насолить мне, сломить мой дух, вынудить меня думать о себе плохо. Никто надо мной не потешался, не добивался того, чтобы я почувствовала себя глупой, противной или неуклюжей. Но они вынудили меня почувствовать, что мир населяют механистичные, обычно вежливые (хотя иногда и необъяснимо раздражительные) и невероятно недалекие и тупые люди, которые, как мне, должно быть, казалось, могли бы быть не настолько тупыми, будь они менее ленивыми, рассеянными или нецелеустремленными. Они могли бы быть умными, они могли бы видеть, если бы попробовали. Но пробовать никто не хотел. Люди казались мне очень вялыми, бездеятельными – и предсказуемыми в большинстве своих реакций. Их прикосновение было окостеневшим + бесчувственным + запоздалым (как у моей матери) или угнетающим + слишком жестким + удушающим (как у Рози). Извлеченный урок: держись подальше от тел. Можно попытаться найти кого-нибудь и поговорить с ним. Отсюда моя ранняя галлюцинация о семье маленьких людей в канализационной трубе, бывших моими друзьями.
Мои ранние страстные попытки сделать из Джудит свою спутницу, набив ее голову некоторыми «фактами»… Но это не сработало. А как долго я считала это возможным! Взамен этого я составила себе компанию из нетленных мертвецов – «великих людей» (обладателей Нобелевской премии), одним из которых, мне представлялось, я когда-нибудь смогу стать. Моя цель: не стать лучшей из них, а хотя бы одной из них, быть в компании коллег и товарищей.
Многое до сих пор со мной, вплоть до сегодняшнего дня. Древнее стремление населить мир «культурой» и информацией – придать миру плотность, весомость – заполнить себя. Мне всегда казалось, что, читая, я насыщаюсь. Потребность в чтении (и т. д.) похожа на зверский неистовый голод. Поэтому я нередко читаю две или три книги одновременно.
Диана [Кемени] когда-то давно сказала, что «факты» были для меня «отравой». Что она имела в виду?
Сотни обрамленных кадров из кинофильмов на стенах. Они тоже населяют мою пустующую вселенную. Они мои «друзья», как я люблю себе говорить. Но этим я хочу лишь сказать, что я люблю их (Гарбо, Дитрих, Богарта, Кафку, Веру Хитилову). Я ими восхищаюсь; они делают меня счастливой, так как, думая о них, я осознаю, что мир состоит не только из уродливых, свинцовых людей, но также из людей прекрасных; они – это игривая версия той великолепной компании, в которую я жажду влиться. Я никогда не «фантазировала», в Евином смысле слова. Она мне говорила, что ей тяжело выносить окружающие ее со всех сторон изображения – они наблюдают за ней. Они могут ожить в любую минуту. Они несут в себе опасность «вторжения». А я, напротив, считаю их подкреплением! Они на моей стороне; скорее, я (надеюсь) быть на их стороне. Они для меня – образец. Они предохраняют меня от отчаяния, от чувства, что в мире нет ничего лучше того, что доступно моему взору, ничего, что было бы лучше меня! Они не оживают, не ведут друг с другом беседу и не наблюдают за мной: они не знают, не могут каким-либо способом узнать о моем существовании, и уж тем более не могут меня судить, устроить против меня заговор и т. д. Они просто изображения отсутствующих людей, с [которыми] я не знакома. Они просто то, что они есть. Фотографии в рамках на стене в моей гостиной, которые я сама выбрала, сама оформила в рамки, сама развесила.
Это значит, что проблема не в том, как предотвратить оживание вещей, которым дóлжно оставаться безучастными, безжизненными, не интересующимися моим существованием. Мои давние рецепты: «культура», мой разум, моя страсть к размышлениям, к искусству, к духовной + этической исключительности.
Я воспринимаю ценности, я дарую ценности, я созидаю ценности и даже создаю – или гарантирую – существование. Этим обусловлена моя страсть к составлению «списков». Вещи (музыка Бетховена, фильмы, коммерческие фирмы) не могут существовать, пока я не проявлю к ним интерес, хотя бы просто записав их имена.
Ничто не существует, пока я не поддержу его существование (своей заинтересованностью или возможной заинтересованностью). В этом заключается предельный, лежащий на самой глубине подсознания страх. Следовательно, я обязана, как теоретически, так и практически, интересоваться всем. Принимать в свою компетенцию весь объем знаний.
Мать: –
Моя острая обеспокоенность + страх перед тем, что она стареет, выглядит старой – одно время мне даже хотелось умереть первой, потому как у меня не хватило бы духа видеть это – это было бы чем-то «непотребным».
Почему меня так ужасала перспектива ее старения? Одна из причин в том, что ее красота была единственным качеством, которым я изначально восхищалась. Когда я ей говорила, что она очень красива, я была абсолютно честна. И я была так благодарна, так признательна за возможность хотя бы раз сказать ей то, что я действительно, вполне чистосердечно считала правдой.
Еще одна причина в том, что я подспудно испытывала чувство вины. Мое существование всегда было несколько болезненным для нее: мне было, скажем, десять лет от роду + я была ее дочерью, и это накладывало некие ограничения на разыгрывание сюжета о Дориане Грее. (Как же ей нравилось – и мне, отчасти, – когда нас принимали за сестер, что случалось довольно часто.) И если что-то могло ее расстроить, то виновата в этом была только я. Она назначила меня – и я приняла это назначение – автором своего счастья. (Она давала мне понять, что не любит Джудит, не любила папу. Существовала только ее мать, при каждом упоминании о которой она начинала рыдать – и я.)
Моя мать вернулась из Китая, когда мне было почти или ровно шесть, эдакой трагической женщиной, Ниобой, убитой жизнью. И я была избрана для того, чтобы стать ее опорой, вливать в нее новую кровь, поддерживать в ней жизнь на протяжении всего моего детства.
Как я могла это сделать? Подружившись с ней. (Принеся в жертву собственное детство, мои потребности обучаться, быть под опекой; повзрослев немедленно.) Восхваляя ее.
Я была для своей матери «железными легкими». Я была матерью своей матери. И по поручению матери была матерью для Джудит. Я была польщена тем, что мать доверила мне выполнение такой недетской задачи, чувствовала радость + торжество от полной победы над своей сестрой в борьбе за любовь матери, а также вину за безоговорочность своего триумфа (как если бы это я вынудила мать не любить мою сестру, как если бы это я отвратила ее от Джудит – тем, что я умнее, интереснее; своими умениями польстить матери) и жалость к Джудит. Иногда я внутренне осуждала свою мать за бесчувственность + несправедливость по отношению к Джудит. Так я попыталась сблизиться с Джудит + подружиться с ней. Но из этого ничего не вышло.
Моя мать всегда «вынуждала» меня оправдать ее «несчастьем» то, что она нерадивая или невеликодушная мать. Ее постоянной усталостью. А тогда она уже пила + принимала таблетки?
Тень ее матери. Казалось, что моя мать, по прошествии стольких лет всё еще оплакивая ее смерть, говорит мне: я – ребенок, мне четырнадцать лет (хотя, может, я и выгляжу старше). Я не женщина, я не мать. Так я стала преемницей матери своей матери. (Меня даже назвали в ее честь.) Я приняла ее пост точно в момент ее увольнения (смерти). Моя мать – до сих пор юная, несчастная девочка. Я должна ее вырастить. (Используя недюжинные навыки манипулирования, оградить ее от унижения в случае осознания ею того, что я делаю, что именно этого она от меня хочет – сохранив при этом себя для себя, не поддавшись пагубному влиянию лжи, имитации, попыток проявить «участие».)
Я боюсь своей матери – боюсь ее суровости, ее холодности (холодный гнев – дребезжащая чашка с кофе); главное, конечно, я боюсь того, что она просто рухнет, сползет на меня, никогда не встанет с кровати. Любой родитель, любая привязанность (несмотря на то что получить ее мне удалось, лишь согласившись на жульнический контракт) лучше, чем их отсутствие.
Мой главный проект: сохранить ее на плаву, в живых. Средства достижения цели: лесть, бесконечные заверения в том, как сильно я ею восхищаюсь и преклоняюсь перед ней, постоянное ритуальное принижение собственного достоинства. (Я признаю, поддавшись ее упрекам, что я равнодушна + бессердечна + эгоистична. Мы вместе рыдаем над тем, какая я плохая, потом она начинает улыбаться + обнимает меня + целует + я иду спать. Я получила желаемое. Кроме того, я чувствую себя нечистой, неудовлетворенной, распущенной.)
Для того чтобы поддерживать в ней жизнь, мне приходится еще и развлекать ее, отвлекая от полного осознания ею своих страданий. (Подобно тому как родители трясут погремушкой перед готовым разреветься ребенком.) Зная о ее нарциссизме, который тоже вызывает у меня отвращение, я поощряю его, подпитываю его лестью. При этом я с тревогой наблюдаю за ней, пытаясь понять, возымели ли мои слова желаемое действие, удалось ли мне поднять ей настроение.
Но я, конечно же, не перестаю при этом ненавидеть ее за нарциссизм. Это выражается в ее поглощенности собой, но никак не мной – то есть в неприятии меня. Я испытываю к ней презрение за то, что она настолько слаба, что ее заботит то, какова она для «других» – заботит настолько сильно, что она тратит очень много времени на умывание, макияж, одежду и т. д. Я чувствую себя выше ее, потому как я абсолютно безразлична к таким вещам – и поклялась себе, что всегда буду такой же во взрослой жизни. Я хочу стать женщиной совсем другого типа. Я презираю ее за удовольствие, которое она черпает в моем преклонении перед ней. Она меня не замечает. Понимает ли она, что мне от нее что-то нужно? (Хотя бы тогда, когда я говорю об этом прямо.)
Позднее – в подростковом возрасте – мои чувства в отношении того, что моя мать всё еще красива, всё еще выглядит намного моложе своего календарного возраста, несколько изменились. Я по-прежнему горжусь ей, хвастаюсь этим перед друзьями; но в глубине души это приобретает для меня несколько «дешевый» оттенок. Еще один пример жульничества/лжи. Главная ложь в том, кто + что она есть. Я хочу, чтобы она постарела + потеряла свою привлекательность, как все остальные люди. Чтобы она перестала быть исключительной, что позволит мне прекратить судить о ней согласно особым (гибким) правилам.
Но если я боюсь своей матери, то и она боится меня. На несколько ином уровне боится моего осуждения. Боится того, что я сочту ее глупой, неотесанной (пряча под одеялом журнал Redbook, когда я вхожу в спальню поцеловать ее перед сном), «гламурной», морально ущербной.
А я, со всей любезностью, стараюсь не смотреть, не замечать и уж тем более не использовать против нее подсмотренное мной, или (хотя бы) не давать ей понять, что и когда я увидела.
Но есть еще кое-что. Трудно описуемое. Речь идет о каких-то магических способностях, которые моя мать мне приписывает, – с пониманием того, что, если я от них откажусь, она умрет. Я обязана выдержать всё, подпитывая ее, подкачивая ей воздух.
Мое собственное старение: я выгляжу намного моложе своих лет. О чем это говорит:
Будто я подражаю матери – часть рабской угодливости перед ней. Она устанавливает нормы.
Будто я до сих пор следую тайному обещанию оберегать ее – лгу о ее возрасте, помогаю ей выглядеть молодо (разве есть более легкий способ создать впечатление, что она молода, чем мне выглядеть моложе своих лет?)
Будто мать прокляла меня (я ненавижу в себе всё – особенно всё телесное – в точности как она). Я воспринимала свою опухоль + возможность удаления матки как ее наследство, ее проклятие – вот одна из причин, почему это меня так угнетало.
Будто я предаю свою мать – тем, что я выгляжу моложе, а ей в этом нет никакого проку. Она уже стареет + выглядит старой; а я нет, я всё еще молода – это увеличивает разницу в возрасте между нами.
Будто она поставила мне ловушку – и теперь люди думают, что Дэвид + я – сестра + брат, и это доставляет мне удовольствие, возбуждает меня. Я вспоминаю ее, когда щеголяю своим возрастом, вставляя число в разговор без всякой на то необходимости, добавляя годик к возрасту Дэвида, когда речь заходит о нем – а затем наслаждаюсь изумлением (лестным?) на лицах людей. И хотя мне кажется, что я не такая, как она – не слабая, не нарциссическая, – я всё же боюсь, что в действительности я на нее похожа.
Моя задача: не допустить, чтобы мать серьезно присмотрелась к себе. Понимание того, что это знание может оказаться для нее невыносимым. Поэтому я поощряю ее скудоумие – с той минуты, как поставила ей такой диагноз. А сама тем временем познаю себя – с помощью того, что мне известно, – и вижу, что я намного сильнее ее. (Сильнее тот, кто знает больше, может видеть больше.)
[На полях: ] одно определение
Но вместе с тем я была очень слаба. Слаба вдвойне, так как 1) я была ребенком и 2) я была лишена естественных для ребенка средств защиты – рефлексии, выражений агрессии + отчаяния, детских истерик и т. д. Я разоружила себя своими собственными наблюдениями. Я видела слишком много – ее слабость, отсутствие у нее самоуважения, слабость ее «я». Было бы слишком жестоким воспользоваться тем, что я увидела. Кроме того, я пыталась стать ее защитником. Не было ли данное самой себе торжественное обещание абсолютно бескорыстным? Оно мне казалось единственным шансом заслужить хоть какую-то любовь + внимание.
Выходило, что уничтожение ее (победа над ней) могло повредить моей цели, заключавшейся в укреплении ее здоровья.
И разве не связана я была обещанием стать взрослой – она говорила, что не любит детей, – что означало отказ от права выражать «детские» потребности или упрекать ее за «наделение» меня ролью матери.
Я боялась ее – опекала ее – она боялась меня – я съеживалась, чтобы стать «меньше», скрыть бóльшую часть себя, что позволило бы мне не казаться ей угрожающей, – поступая так, я презирала ее и себя (за свою робость, потребность в одобрении, свою ложь) – она сближалась со мной – тогда я отступала к своим личным удовольствиям (разум, мои мечты, книги, мои планы и замыслы) – тогда она упрекала меня в том, что я «старая» + бессердечная эгоистка, – меня охватывало чувство вины + угрызения совести за то, что я забылась (!), за то, что оставила ее – и сразу пугающие обвинения в мой адрес + мои клятвенные обещания исправиться – она меня прощает, я счастлива, мне хорошо, я приступаю к выполнению своей программы «быть хорошей» (быть более внимательной к ней, делать то, что ей может понравиться) – но награда за это абсолютно не соответствует моим ожиданиям либо успела мне надоесть – мое внимание рассеивается, либо я отвлекаюсь, либо начинаю мухлевать и «самовольничать» – тогда она впадает в неистовую ярость, дает мне оплеуху, захлопывает передо мной дверь, перестает на несколько дней со мной разговаривать – начинаются муки, причем обычно я не понимаю, что именно я сделала не так, что вывело ее из себя, а она зачастую оставляет меня в мучительном неведении на несколько часов или дней – после чего, зачастую довольно стихийно, всё вдруг приходит в норму – у меня никогда не возникало чувства, будто я могу изменить образ мыслей моей матери, когда она в гневе, так как если она действительно настроила себя на гневную волну, то поколебать ее не сможет ничто (по этой же причине я в очень раннем возрасте отказалась от детских истерик – они ни к чему не вели). Вывести ее из состояния гнева могла только она сама, когда она непостижимым образом готова была смилостивиться. Можно сказать, что гнев был ее единственной эмоцией, на которую я не могла повлиять своими уловками и манипуляциями. Гнев жил своей жизнью. Поэтому мне приходилось постоянно упреждать ее гнев. (Я уже знала, что мой собственный гнев будет абсолютно бесполезен.) Всё, что угодно, только не гнев – любыми способами, вплоть до подлости. И всё же я не переставала ее панически бояться – этих, в большинстве своем необъяснимых, вспышек гнева. (Я знала, что сама их провоцирую, но я никогда не делала это нарочно – мне казалось, что это произошло из-за неосторожности, невнимательности, что в какую-то минуту я сглупила, оступилась, совершила ошибку; в следующий раз я буду осторожнее.)
К тому же я презирала себя за свой страх перед материнским гневом. За то, что я непроизвольно съеживалась + плакала, когда она заносила руку, чтобы ударить меня. (Мои фантазии во время войны о том, что я захвачена в плен нацистами или японцами и мужественно и стоически переношу все пытки. Мужество, которое я воспитывала на еженедельных уколах + когда лежала в постели с астмой, – бальзам для моего покалеченного чувства собственного достоинства. Я была смелой, я могла вынести это.)
У меня по большому счету никогда не было ощущения, что мать меня ценит. Да и как бы у нее это получилось? Она меня не «видела». Она верила в ту меня, какой я себя ей преподносила (весьма тщательно отредактированную версию). Я чувствовала, что она во мне нуждается, не более. Ее частые отлучки и поездки я только поощряла; я стремилась выглядеть в ее глазах таким человеком, какой бы ее устроил, на которого она могла бы полагаться всё больше и больше. В некоторых случаях это было оправданно. В иных случаях, когда, как оказывалось, она во мне не испытывает никакой нужды + я бывала низвергнута с позором, с чувством униженности за свою самонадеянность. А бывали случаи, когда она нуждалась во мне, а я и не пыталась получить от нее что-либо, и в таких случаях я чувствовала себя притесняемой; старалась ускользнуть, сделав вид, что не заметила ее просьбу.
Мне казалось, что мать бывала мне благодарна, если я выказывала ей «эротическое восхищение». Она играла со мной во флирт, возбуждала меня; я играла в возбуждение (+ при этом она меня действительно возбуждала). За это я была ей признательна – и своеобразным способом одерживала победу над ее бывшими сожителями, которых она одаривала если и не глубоким чувством (как она не раз мне говорила), то уж, во всяком случае, своим временем. Со мной она была «женственной»; в этих играх я играла роль стеснительного восхищенного мальчика. Я была учтива, тактична; ухажеры были грубы. А еще я играла во влюбленность (взяв на вооружение некоторые приемы, почерпнутые из «Маленького лорда Фаунтлероя», которого я прочитала в возрасте 8 или 9 лет; к примеру, называла ее «милая»).
Ввиду того что я, в определенном смысле, была еще и матерью своей матери (и своей сестры), у меня с раннего возраста – примерно с 10 лет – возникла навязчивая компенсаторная фантазия; мое собственное будущее материнство
[На полях: ] Разве не позже?
Мне хотелось сына – Дэвида. Мне хотелось быть настоящей матерью. И никаких дочерей. Это была фантазия о прощании с детством, действительном взрослении; о свободе. А еще была фантазия о том, что я родила себя – я была одновременно и матерью (хорошей матерью), и чудесным, радостным ребенком.
Старая загадка: Я «вижу» кого-то. Но как тогда этот человек может «видеть» меня?
Если я кого-то вижу, то я сильнее (мудрее), чем он? Видя его, я с необходимостью «больше» него. В этом случае как он может, будучи слабее (глупее) меня, одновременно видеть меня? Возможно, он думает, что может, но он ошибается. Он видит только часть меня.
В этом состояла проблема с Ирэн + с Дианой. Я думала, что они могут меня видеть, и с учетом этого отвергала собственную возможность видеть (анализировать, оценивать, объяснять, постигать, судить) их.
Был ли мой «взгляд» всегда агрессивным, актом враждебности по отношению к другим? Нет. При этом он всегда был не «меньше», чем акт самоутверждения, чем практическое подтверждение моей собственной силы.
Но я воспринимала свою силу (свой разум, свои глаза, свои интеллектуальные пристрастия) как нечто обрекающее меня на вечную отчужденность, разобщение с другими. Чтобы приблизиться к ним (чтобы они позволили мне приблизиться), мне необходимо стать «слабой». Либо мне придется подкачать их, наполнить содержанием, сделать их «сильнее».
[На полях: ] Как бы то ни было, разрыв необходимо сократить. Мои длительные «педагогические отношения» – не для того чтобы увековечить отношения «учитель – ученик», а с целью формирования вокруг себя группы единомышленников.
Постоянное расстройство от чувства несоразмерности моих усилий и притязаний с усилиями и притязаниями других людей. Другие люди ставят перед собой ничтожные цели, быстро устают, испытывают острую нехватку жизненных сил.
Мой первичный ландшафт населен, помимо меня, и другими людьми. Я не солипсист, как Ева; я никогда не соблазнялась фантазией о том, что мир, дескать, существует только у меня в голове, что другие люди не обладают настоящим существованием, подобно мне, что они просто следуют написанному мной сценарию. Совсем нет, другие люди существуют – и по-настоящему. Но не более того. Все они люди лишь в малой степени, практически неподвижные, едва живые, чувствующие или размышляющие. Я должна научить их думать + жить, чтобы мне было с кем поговорить, кого полюбить, кем восторгаться. Я должна их наполнить – как воздушные шары надувают воздухом. Нет, не так. Субстанция должна быть плотной, весомой, хорошо упакованной. Люди слишком ленивы, чтобы упорядочивать всё самим. Хотя я уверена, что при наличии желания у них всё получится, если они, конечно же, сильно постараются. Но они, кажется, не склонны к тому типу видения + энергии, которые движут мной.
Мое увлечение (почти одержимость) темой психологического вампиризма. Обмен энергией. Хорошие + плохие вибрации и истечения.
Предложение Евы о телеграмме, которую следует послать Ирэн. «Грех снят с производства. Вчера была последняя отгрузка. Фабрика выкуплена картелем по производству боеприпасов».
Ощущение собственной «второсортности». Преобразование моего естества было слишком глубоким; я попрала себя; преобразование не было органичным, оно больше походило на усилие воли (бегу впереди себя, надеясь, что отстающая часть меня, вместе со всем багажом, последует за мной в нужный срок, догонит меня). Кое в чем эта перемена, мне кажется, по-прежнему «неподлинная». Не соответствует моему предначертанию, моему родному языку. Я эмигрировала из себя. Это мой выбор, безусловно; но иногда у меня возникает ощущение, что я говорю на иностранном языке.
Ирэн – автор, покровитель +, соответственно, поручитель моего нового естества. Охватившая меня паника, когда она отказалась от покровительства. Мое глубокое убеждение, что она обязана продолжать покровительствовать мне, ручаться за меня.
Но я должна усвоить, что система изобретена не ею, хотя она и очень способный ее представитель.
Загадочность ее отказа практически от всего за последние четыре года. Система поставлена под сомнение? И как может кто-то (она) отказаться от этого? Она издевается; она поступает так, чтобы наказать меня, заставить меня почувствовать себя виноватой – акт возмездия. И у меня возникает ощущение, что я пила из нее кровь. Дар отравлен. Я парализована. Я начинаю производство + поставки своих грехов ведрами – в качестве епитимии, в качестве возмещения, как способ ее умиротворить. Но она не хочет мириться. (Заманивая меня при этом тем, что она может ко мне вернуться, если я почувствую «достаточную» вину, подтвердив, что я приняла на себя всю ответственность, что в результате нашего обмена я не получила «ничего» в плане уверенности в себе, самоутверждения.)
[На полях: ] до позапрошлого лета
Я была для своей матери «железными легкими». Мне хотелось, чтобы и для меня кто-то стал аппаратом искусственного дыхания. (Отсюда мой план по развитию Ирэн – ее «эго», ее разума – чтобы она могла принять на себя эту роль.) Конец тайной подпитке энергией + талантами других людей, сопровождаемой постоянными заверениями, что я «даю» больше, чем «беру». Вместо этого – открытое + явное ученичество, в котором я не имела право на «справедливую» отдачу, на малейшую взаимность; потому что ситуация сложилась такая, что мои таланты оказались бесполезными, глупыми. Все мои таланты были лишь возможностью; любая отдача светила мне только в будущем.
Мне необходимо увидеть не только естественные дарования Ирэн (то, что она уроженка и гражданка страны, гражданства которой я добивалась), но и осознать тот факт, что эти дарования разложились – и что это, со всей вероятностью, произошло задолго до моего знакомства с ней. С тех пор как она связалась с The Village Voice ([Эд] Фанчер, Дэн Вольф [соучредители еженедельника вместе с Норманом Мейлером]), затем с Мейлером, Альфредом [Честером], [американской художницей] Барбарой Бэнк, Гарриет [Сомерс] и т. д. Стала сексапильной кубинкой для выхолощенных еврейских интеллектуалов-невротиков. Миссис Д. Г. Лоуренс, просвещающая в вопросах похоти + пробуждающая истинные чувства в жертвах урбанизации. Ирэн поняла, что может эксплуатировать свои дарования, что они – ее имущество, что они представляют собой «ценность», большую ценность, на человеческом рынке.
Ирэн с параноидальным стуком падает с высоты полета нашей интеллектуальной фантазии, как только возникает намек на этические требования (естественные для меня).
Проект по демифологизации Ирэн. Параллельный проект по описанию ее власти надо мной в мифологических терминах, в которых ее власть, несомненно, можно сформулировать.
Ирэн требует, чтобы ее характеризовали как «невинную» – отказывается от характеристики «хорошая» (мое предложение). Она стремится освободиться от всякой личной ответственности за свои поступки. Она, в известном смысле, обижает себя… В то время я, естественно, всего этого не понимала, не понимала, что стоит на кону. Я только знала (чувствовала), смутно, притупленно, что было бы намного лучше (больше) считаться «хорошей», а не «невинной». Быть хорошим – означает обладать знаниями и при этом оставаться хорошим, сохранять добро. Я не могу понять, почему она отказалась быть превозносимой даже в большей степени, чем изначально, почему она отказалась от моего великого подношения, чего она хотела от меня, настаивая, чтобы я вместо этого считала ее невинной. (Я лично думаю, что «хороший», «благой» включает всё хорошее в невинности и даже больше.)
[На полях: ] в такси по дороге домой после показа в МоМА [Музее современного искусства] в 10 утра в субботу
Когда Ирэн + я сошлись, то я обещала считать ее «изумительной», всегда. Это было одним из условий нашего контракта, любое нарушение которого почиталось предательством, оскорблением, неприятием. Подумать только, кем должен быть человек (в каком состоянии должно находиться его «эго» и т. д.), чтобы поставить такое условие отношений. Ограничение свободного использования другим человеком своего разума.
И ведь как это встроилось в мою невротическую установку. Как же я всегда хотела, жаждала найти кого-то изумительного! Всю свою жизнь. Никто и никогда не оказал мне достаточной помощи в поисках такого человека (не вынудил меня найти его). Никто и никогда не отказывал мне напрямую в праве «видеть» их, находиться на некотором расстоянии от них, понимать их, придираться к ним. Всем (кого я знала) всегда хотелось быть в какой-то степени увиденными, быть понятыми. (Даже моей матери, даже Филиппу.) Теперь я жаждала столкнуться с таким запретом! (Не смотри на меня. Я буду смотреть на тебя.) Встретить человека настолько заносчивого, уверенного в себе, талантливого, чтобы не допустить нарушения запрета.
Любой сон представляет собой типовой самоанализ. Незатейливые сны – это наивное изложение или анализ некоей «проблемы». Хороший сон более сложен, менее сводим к изложению или преувеличенному изображению. (В противовес распространенному мнению, что хорошим можно назвать тот сон, в котором вы ликуете, одерживаете победы, совершаете правильные поступки, от которого просыпаетесь < … > счастливыми и т. д.) Важной составляющей сновидения служит аналитическое изложение, а не простая развязка повествования.
Два моих типовых, приемлемых ландшафта: пустыня (сухой, суровый, необитаемый, жаркий) и тропики (влажный, густонаселенный, даже перенаселенный, жаркий). Полные противоположности за исключением одной общей характеристики – постоянный, круглогодичный, неизменно жаркий климат. Мое «удивление» при смене времен года (ощущение того, что приход зимы в Нью-Йорк – это каждый раз нечто случайное, почти «ошибка»). Моя боязнь (отторжение) холода более глубинная, более полновластная, чем моя озабоченность по поводу пустынности, «le vide» [франц. «пустота»].
В этом главный элемент моей плавательной фобии. Боязнь погружения в океан как в нечто холодное. Типовой внутренний ландшафт моей матери – почти никакой природы, за исключением климатического тепла (чтобы носить легкое платье или купальник). Своеобразный «Гранд-отель». Спальня, большая ванная комната, бар с танцполом, ресторан, терраса, бассейн, неплохо бы – поле для гольфа. Курсирование между этими помещениями, расположенными недалеко друг от друга. Постоянное, гарантированное наличие «сервиса», состояние, когда тебя «обслуживают». Избавление от давящей необходимости быть более деятельной, самостоятельной; делать что-то для себя + для других (например, для меня). То, что дома считается леностью или праздностью, не считается таковым в курортном отеле. А еще в отелях завязываются ни к чему не обязывающие, не пробуждающие эмоций, нарочито вежливые знакомства. Система благопристойности «задана»; у нее нет нужды добиваться ее, создавать ее, постоянно тревожиться за возможные нарушения приличий. Она знает, как себя вести; предполагается, что другие тоже разделяют это знание, в противном случае они не смогли бы (не осмелились бы) попасть сюда; словно бы они еще до приезда подписали контракт о приличествующем поведении. Самоотбор; отсеивание шушеры.
По утверждению Евы, если бы я не совершила качественный скачок от «Канта» к «Миссис [Д.] Г. Лоуренс», то я никогда не смогла бы писать.
Первым и совершенно необходимым шагом стало – конечно же – расторжение моего брака. Выбор в пользу жизни с Филиппом + ее предназначение состояло в создании среды, в которой я могла бы продвигаться всё дальше + дальше по дороге «Канта». Правильный тип удовольствий + правильный тип лишений. Это был действительно, при всём своеобразии, огромный успех, свидетельствовавший о моей незаурядной рассудительности.
Обкаткой моего нового «естества» стала Гарриет. Так были устранены некоторые «объективные» преграды (социальные запреты + снобизм, мое невежество в мирских вопросах + неискушенность).
После чего настало время инициации – совершённой Ирэн. Преобразование моей сущности.
Если бы внешность соответствовала внутренней жизни людей, то мы не могли бы обладать «телами», которыми обладаем. Внутренняя жизнь слишком сложна, разнообразна и переменчива. Наши тела воплощают лишь толику внутренней жизни. (Признаваемое всеми основание для нескончаемой параноидальной тревоги о том, что «скрывается» за внешними проявлениями.) В противном случае, учитывая то, что в них и дальше продолжалась бы внутренняя жизнь такой же силы + сложности, как сейчас, человеческие тела больше походили бы на газ – нечто газообразное, но в то же время выглядящее материальным, подобно облакам. Тогда наши тела могли бы стремительно преобразовываться, расширяться, сжиматься – части тела могли бы отделяться, а мы могли бы распадаться, воссоединяться, сталкиваться, скучиваться, исчезать, восстанавливаться, разбухать, истончаться и т. д. и т. п. На самом деле наше телесное пребывание в мире уязвимо, но при этом весьма строго предопределено (особенно предопределено в том, что касается размеров + объема + формы) – и почти полностью не соответствует процессам, которые впоследствии становятся «внутренними» процессами (т. е. далеко не целиком проявившимися, подлежащими обнаружению, предполагаемыми; могущими быть скрытыми и т. д.) Наши тела становятся сосудами, а впоследствии еще и масками. Ввиду того, что мы не способны расширять + сжимать (наши тела), мы их делаем слишком жесткими – налагаем на них номинальное давление. Это входит в привычку – становится чем-то предустановленным, с последующим обратным воздействием на «внутреннюю жизнь». Феномен брони характера, который исследовался [австрийским психологом Вильгельмом] Райхом.
Несовершенный замысел! Несовершенное существо!
Разумеется, мы, возможно, не были бы настолько субъективны, если бы «внешность» была лучше приспособлена для фиксации внутренней жизни. Может быть, субъективность, как мы ее воспринимаем (всё ее давление, сила, мощь, пыл), есть как раз результат этого самого «заточения» внутри нашего естества. (Подобно возрастанию давления при нагревании газа внутри герметичной металлической емкости.)
(Не в этом ли причина несоответствия – сама суть его? Но это чересчур оптимистический взгляд на вещи.)
Так оно и есть. Это знали все мудрецы – + в случае необходимости согласования «внутреннего мира» и «внешнего мира» они всегда предполагали наличие субъективности, которая казалась (в сравнении с тем, что мы имеем в идеальном случае) совершенно скудной, пресной, однообразной, пустой. Платон, гностики, сообщество игроков в бисер у Гессе и т. д.
Именно по этой причине ангелы бесплотны (или обладают «ангельскими» телами) – а вовсе не из-за (христианско)-невротического неприятия плоти.
Источник (с моей стороны) чувства вины, которое я испытываю по отношению к Ирэн: то, что я с самого начала действовала вероломно, – я никогда «в действительности» ни от чего не отказывалась, никогда себя не усмиряла, никогда на самом деле не считала себя тупицей (как того требовала она).
Вопрос о соотношении между «первым естеством» и «вторым естеством» (моей новой сущностью, в которую меня ввела Ирэн) входит в более широкий круг проблем: духовидческое «я» никогда не ставилось под вопрос. Проблема, которую я пыталась разрешить во взаимоотношениях с Ирэн, заключалась «всего лишь» в определенном стиле сознания. Иногда я жульничала, частично отдавая себе в этом отчет, а частично – нет. Я собиралась, я намеревалась «использовать» ее знания таким способом, каким она никогда не воспользовалась бы сама (отсутствие «величия» и т. д.), никогда не смогла бы их применить. Я обрисовала для себя (более широкий –) круг вопросов, в решении которых хотела задействовать ее мудрость. И я отдала всю себя ей в ученики – всецело, по-настоящему. Даже когда я поняла, что это означает унизить себя, изменить своему разуму, провозгласить его некомпетентным + поверхностным + затасканным + непригодным для собственной жизни, – я продолжала делать это, не без сопротивления, но все же продолжала. Всё это время я знала о существовании «большего». Большего для «меня». Большее могло стать доступным позже – когда я заполучу ее мудрость, усвою ее + сделаю своей.
А сейчас я чувствую себя глубоко виноватой. Как, в известной степени, и всегда. Я кажусь себе кровопийцей, людоедом. Я питаюсь человеческой мудростью, эрудицией, талантами, одаренностью. Я обладаю способностью выявлять их + навязываться в ученики + делать их своими.
Делает ли это меня воровкой? Не совсем. У меня – никогда – не было ощущения, что я этих людей чего-либо лишаю. Они не становятся беднее после моего ухода. Как это у меня получается? Эти вещи у них невозможно отобрать. Они у них остаются, но и я становлюсь их обладателем. (Эти вещи могут быть только утеряны, растрачены – Ирэн?.. своими владельцами, украсть их невозможно.)
Так в чем же проблема? Кому я нанесла ущерб? Ответ: им. И мне. Ведь даже при отсутствии факта воровства, обеднения или ослабления другого, я всё же исхожу из обманных мотивов. Люди не знают, что мне от них надо. В любом случае они не знают – не могут знать – насколько страстно, насколько упорно я от них этого добиваюсь. А рассказать им я не могу. Ведь если они узнают, то они не отдадут мне желаемое.
Даю ли я им что-то взамен? Конечно. И много. В некоторых случаях даже больше, чем получаю. Это принудительное одаривание (благодеяние, великодушие), направленное на то, чтобы заглушить собственное гнетущее чувство вины (т. е. более глубинное ощущение себя как хищника).
Я всегда – что очень важно – покидаю их после того, как «обучилась» всему, на что способна, когда я наполнилась. Я «расходую их» в своих целях, после чего мне хочется переключиться на новые источники.
Я мечусь по миру, совершая налеты на колодцы (?) других людей, чтобы наполнить свои собственные ведра + вылить всю добычу в собственный сверхколодец. Никому не позволено ознакомиться со всем его содержимым, все мои богатства хранятся там. Моя глубочайшая тайна! Им позволено увидеть лишь мои навыки и изделия – поштучно, – изготовленные с помощью трудно накопленных средств.
Эстетическая книга: «Благодетель»
Этическая книга: «Набор смерти»
А сейчас? Третий этап?
С[ёрен] К[ьеркегор] был прав. Одной эстетики недостаточно. Так же, как и этики.
Новая «форма» высказывания истины (истины в экзистенциальном смысле, не как «правильности»).
Я испытываю затруднения при описании физического движения людей – подробнее (?)
…
В «Наборе смерти» меньше последовательности и единства, чем в «Благодетеле»?
«Благодетель» – reductio ad absurdum [лат. «доведение до абсурда»] эстетического взгляда на жизнь – т. е. солипсистское сознание (при котором человек принципиально не признаёт существование чего-либо вне себя). Я размышляла об описании денди в «Моем обнаженном сердце» [Бодлера]).
[Гертруда] Стайн – исследование того, что происходит, когда вы отказываетесь от идеи о причинно-следственных связях («одно» следует из «другого»).
Кейдж + Торо о молчании и уменьшении –
…
Сомнение в идее «логического развития» вещей, наличия в вещах «внутренней логики». Я всегда это принимала бездоказательно.
Моя невротическая проблема изначально связана не с собой (как у Сэнди [Сэнфорд Фридман]), а с другими людьми. Поэтому мне всегда помогает писательский труд, иногда он даже выводит меня из депрессии. Именно тогда, когда я пишу, я ощущаю (в наибольшей степени) свою независимость, свою силу, отсутствие у меня потребности в других людях. (Сэнди, когда пишет, остро ощущает свою слабость.)
Au fond [франц. «в глубине души»] я себе нравлюсь. И нравилась всегда. (Наибольший вклад в собственное здоровье?) Просто я не думаю, что понравлюсь другим людям. И я «понимаю» их точку зрения. Но – если бы я была «другими людьми» – я бы себе очень понравилась.
Боязнь контакта. Я «вижу» других людей. Но безотносительно к себе. Эта боязнь туманна, таинственна – либо попросту скучна (я ему «нравлюсь», я ему не нравлюсь). Я запуталась в ее описании. Она кажется высокомерной.
Я забилась в угол со своими громадными потребностями. И все они где-то там! Я клянусь, что не буду выставлять себя в глупом свете.
…
Конструктивизм [– Казимир] Малевич, [Владимир] Татлин (ср. башня) [–] ничтожное подражание ему в Баухаусе, тугодум [Вальтер] Гропиус не понял русских – просто хотел создавать красивые вещи – стремительно измельчал
Величайший период современного искусства в России в начале 1920-х годов, но они были слишком прогрессивны + слишком изолированы
театр на улицах – тысячи людей при штурме Зимнего дворца [СС имеет в виду события, воссозданные Эйзенштейном в кинофильме 1927 года «Октябрь»]
плакатная мастерская Маяковского (РОСТА [Российское телеграфное агентство, с которым сотрудничал Владимир Маяковский]) – каждый день публиковала новые плакаты