Культурные различия – самая трудная для понимания и преодоления вещь. Различие «moeurs» [франц. «нравов»], стилей. (Во время этой своей первой поездки в Азию мне, разумеется, не удалось определить, какая часть из них присуща всей Азии, а какая характерна только для вьетнамцев.) Другое отношение к гостям, незнакомцам, иностранцам, врагам. Другое отношение к языку – общение, конечно же, осложнялось тем, что моя речь, и без того замедленная и упрощенная, проходила через переводчика, а если я обращалась к ним на английском, то разговор больше напоминал детский лепет.
Дополнительные трудности были обусловлены низведением до статуса ребенка: расписания, сопровождение, разъяснения, повышенное внимание, ухаживания, постоянный надзор. К каждому из нас относились как к ребенку – а еще больше раздражало отношение ко всем как к группе детей. Они были нашими няньками, наставниками. Я пыталась выявить отличительные признаки каждого из них (Оань, Хиэн, Фам, Тоан) и очень беспокоилась о том, что они не увидят во мне ничего отличительного или особенного. Мне казалось, что я всё время пытаюсь им угодить, произвести хорошее впечатление – получить наивысшую отметку в классе. Я преподносила себя как умного, благовоспитанного, общительного, простого человека.
Вначале у меня сложилось впечатление, что все говорят одинаково, причем одно и то же. Это подкреплялось с точностью до мелочей повторяемым ритуалом гостеприимства. Пустая комната, низкий столик, стулья. Все пожимают друг другу руки, после чего садятся. На столе: две тарелки полусгнивших зеленых бананов, сигареты, непропеченное печенье, блюдо с китайскими конфетами в бумажной обертке, чашки для чая. Нас представили. Руководитель группы вьетнамцев глядит на нас. «Чао дун…» [вьет. «добро пожаловать»]. Человек выходит из-за занавески и начинает разливать чай.
В первые несколько дней всё выглядело совершенно безнадежным. Возникшие препятствия казались непреодолимыми. Осознание того, насколько они экзотичны – мы не можем наладить с ними отношения, понять их, и им, разумеется, невозможно понять нас. Несомненное чувство превосходства над ними; я понимала их (пусть и не общалась с ними – кроме как на их условиях). Я чувствовала, что мое сознание вместило их сознание, или могло бы – но их сознание никогда не сможет вместить мое. С отчаянием я подумала, что вновь отдаюсь той единственной вещи, которая меня восхищает. Мое сознание слишком усложненное, оно знало слишком разные удовольствия. Я подумала об эпиграфе к фильму [Бернардо] Бертолуччи [«Перед революцией»] – «Тот, кто не жил в годы перед революцией, не может понять сладости жизни» – и упомянула его Энди [американскому писателю и активисту Эндрю Копкинду]. Он согласился.
Более чем безнадежно. Мучительное испытание. Я, конечно же, не жалела, что приехала. Это было моей обязанностью – политическим актом, пьесой в политическом театре. Они играли свои роли. Мы (я) должны были играть наши (мои). Тяжесть всего происходящего обусловливалась тем, что текст пьесы был целиком написан ими; постановкой тоже занимались они. Разумеется, я считала, что это неправильно. Однако всё мое поведение было проникнуто чувством долга. А в душе мне было очень досадно. Так как это означало, что я не смогу у них ничему научиться – что американский революционер ничего не почерпнет из вьетнамской революции, как это мне казалось возможным (к примеру) из опыта кубинской революции, потому что – во всяком случае, с этой точки зрения – кубинцы намного больше похожи на нас.
Мы играли роль: мы были американскими друзьями вьетнамских борцов. Фирменный стиль. Поездка в Ханой была своего рода наградой, формой покровительственного отношения. Нам доставили удовольствие, поблагодарили за наши усилия, после чего отправили обратно домой – еще бóльшими «лоялистами», – с тем чтобы мы продолжали, каждый сам по себе и удобным для нас способом, служить общему делу.
Такому фирменному стилю, несомненно, присуща изысканная вежливость. Нас не спрашивали – каждого в отдельности или всех вместе – чем мы заслужили эту поездку. То, что нас пригласили, и наша готовность приехать выставлялось залогом равной ценности наших усилий и действий. Каждый из нас делает то, что в его силах, – казалось, что все исходят из этого предположения. Никто не задает вопросов о том, что конкретно и реально мы делаем для борьбы. Никто не просит нас объяснить, а тем более обосновать уровень, качество и тактику наших усилий. Нам всем говорят: «Чао дун».
От всех только и слышно: «Мы знаем, что американцы – наши друзья. Наш враг – американское правительство». И с самого начала мне хочется кричать от раздражения. Я уважаю благородство их помыслов, но сожалею из-за их наивности. Действительно ли они верят в то, что говорят? Неужели они ничего не понимают в Америке[?] Какой-то частью своего естества я воспринимаю их как детей – красивых, наивных, упрямых детей. И я знаю, что я не ребенок – пусть в их театре мне и приходится играть такую роль.
Я истосковалась по трехмерному, объемному миру взрослых людей, в котором я живу, – как только я попала по своим (их) делам в этот двухмерный мир этических выдумок.
Здесь всё очень одноцветно. Очень однообразно. Все слова из одного тематического словарика: борьба, бомбардировка, друг, агрессор, империалист, победа, товарищ, французские колониалисты, марионеточные войска. Я сопротивляюсь сплющиванию нашего языка, но вскоре понимаю, что обязана пользоваться им (сдержанно), если мне нужно сказать им что-то подходящее. Иногда приходится использовать даже такие наполненные местным смыслом фразы, как «марионеточные войска» (вместо АРВ [Армия Республики Вьетнам, армия Южного Вьетнама], «движение» – это они имеют в виду нас! – и «социалистический лагерь» (когда мне хочется сказать «коммунисты»). Некоторые меня уже начинают устраивать: например, «Фронт» вместо «Вьетконг», а также «империализм», «чернокожие» и «освобожденные зоны». (Я заметила, что когда я говорю «марксизм», то обычно это переводится как «марксизм-ленинизм».)
Мне так не хватает мира психологии.
Поворотным пунктом любого рассказа служит дата: обычно это авг[уст] 1945-го (дата Вьетнамской революции, основания государства) или 1954 года (изгнание французских колониалистов). До и после… У них хронологический подход. У меня – и хронологический, и географический. Я постоянно сопоставляю различные культуры – по крайней мере, пытаюсь. В этом смысл большинства моих вопросов. Многие мои вопросы их слегка ошарашивают, так как мы подразумеваем разный контекст.
Первые несколько дней я постоянно сравнивала вьетнамскую и кубинскую революции. (Мои впечатления 1960 года и осмысление хода развития кубинской революции по рассказам других людей.) И почти все мои выводы оказываются в пользу кубинцев, нелицеприятными для вьетнамцев – по критериям того, что полезно, поучительно, применимо, значимо для американского радикализма. Мне хочется перестать это делать, но трудно удержаться.
Мне очень хочется найти здесь кого-нибудь болтливого. Чтобы поговорить о его «личных» или «сокровенных» чувствах. Чтобы меня охватило чувство.
Кубинцы мне запомнились сентиментальными, опрометчивыми, маниакальными (марафонскими) собеседниками. Здесь же всё кажется ужасно формальным, обдуманным, контролируемым, спланированным и упорядоченным. Все изысканно вежливы, но при этом (несколько) пусты.
Мне сразу бросилась в глаза и стала раздражать строгая иерархичность их общественного устройства. Ни в ком из них нет и толики рабской угодливости, но большинство знает свое место. Мне вспомнились популистские манеры кубинской революции. Наблюдаемое мной почтительное отношение, выказываемое некоторым людям остальными, служит образцом любезности и вежливости. Но при этом возникает отчетливое ощущение, что некоторые люди важнее (ценнее) других и заслуживают бóльшую долю и без того скудных жизненных благ. Подобно магазину для иностранцев (сотрудников дипмиссий, гостей) и высокопоставленных людей из правительства, куда нас отвели на третий день для покупки штанов и резиновых сандалий. Наши гиды с особой гордостью, без тени стыда, поведали нам о том, что это особый магазин. Им бы следовало понять, что существование таких заведений противоречит идеям коммунизма.
Меня очень раздражает, что даже на довольно короткие расстояния нас возят на машине – на самом деле на двух машинах – огромных, уродливых черных «Волгах», ожидающих нас с водителями перед отелем каждый раз, когда мы собираемся куда-то отправиться. Почему они не позволяют нам – не просят нас – пройтись пешком? Более того, им бы нужно настаивать на том, чтобы мы прогулялись. Может, это из учтивости? (Гостям всё самое лучшее.) Но, по моему мнению, в коммунистическом обществе такую учтивость следовало бы изжить. А может, они считают нас слабыми, изнеженными иностранцами? (Представителями Запада? Американцами?) Я даже не решаюсь подумать, что они считают прогулку пешком унижающей наше достоинство (как уважаемых людей, официальных гостей, знаменитостей и т. д.) Переубедить их в этом невозможно. Мы проезжаем в наших огромных черных машинах по переполненным велосипедами улицам – шофер трубит в свой горн, чтобы пешеходы и велосипедисты были внимательнее, чаще – чтобы уступили дорогу.
Было бы несомненно лучше, если бы они дали нам велосипеды. Но очевидно, что они не воспримут такую просьбу всерьез. Их это хотя бы позабавит? Или они сочтут, что если мы заводим об этом речь, то с нашей стороны это глупо, невежливо и бессмысленно?
Куда бы мы ни зашли в Ханое, люди начинают таращиться на нас, зачастую с открытым ртом. Я нахожу это приятным, уж не знаю почему. Таращатся они на нас не очень-то и по-дружески, но я чувствую, что мы им «нравимся», что им приятно видеть нас. Я спросила у Оаня, многие ли из них, по его мнению, понимают, что мы – американцы. Он сказал, что понимающих немного. Тогда за кого они нас принимают, спросила я. Возможно, за русских, ответил он. И действительно, несколько раз люди обращались к нам – «товарищ» – и говорили какие-то другие русские слова… Хотя по большей части люди не говорили нам вообще ничего. Они спокойно взирали, они указывали на нас, они обсуждали нас с находящимися рядом. По словам Хиэна, самое обсуждаемое – это наш высокий рост. С добродушным удивлением.
Черно-белая версия истории Вьетнама, которую нам постоянно пересказывают. Три тысячи лет отражения иностранной агрессии. Настоящее распространяется обратно во времени. Американцы = французские колониалисты = японцы (ненадолго) = тысячелетия «Северных феодалов» – читай «китайцев». В истории [в XIII веке] можно найти даже аналог Тетского наступления. Знаменитое морское сражение на реке Батьеданг в 1288 году преподносится как похожее на победу над французами при Дьенбьенфу.
Речь сводится к простым повествовательным предложениям. Дискурс либо описательный, либо вопросительный.
Что бы мы ни делали, мы всегда заточены внутри себя. Однако совершение каких-либо действий отмечает пределы, в которых мы соприкасаемся с тем, что не есть мы.
Американцы привезли в Ханой очень сложное «я».
Наиболее реалистичным Вьетнам показался мне на отдалении, в фильме Йориса Ивенса «17-я параллель».
Когда вьет[намские] дети играют в «пленение летчика», то самый высокий должен быть американцем.
Первый северовьетнамский полнометражный художественный фильм снят в 1959 году. Сейчас в стране четыре киностудии.
Я была счастлива, когда началась поездка в Пномпень [Камбоджу] – где я провела четыре дня в ожидании самолета МКК [Международной комиссии по контролю] – и еще более довольна (хотя поначалу Боб [Роберт Гринблатт, математик из Корнеллского университета, посвящавший всё свое время антивоенному движению], Энди + я проклинали свое невезение), когда мне пришлось задержаться еще на четыре дня во Вьентьяне [в Лаосе]. Это по крайней мере расширило мой кругозор.
…
Ханой[: ] население до бомбардировок составляло примерно 1 миллион человек, сейчас (1968) – примерно 200 000…
Фам Ван Донг [тогдашний премьер-министр Северного Вьетнама]: 2–3 года назад выступил против «болезни краснобайства» среди кадровых политиков – против общих мест – и советовал политическим деятелям уделять больше внимания литературе – хочет усовершенствовать вьетнамский язык…
Революция предана ее языком
…
Сентиментальность
Аскетизм: вьетнамская изобретательность – общество < … > [в котором] всё используется
Целомудренность: санитарка спит в комнате с гидами, водителями
Верность
Никаких шортов или оголенной груди,
как в Камбодже
ЭК [Эндрю Копкинд] удивляется: где у вьетов «эго»?
[В Ханое]
Отсутствие бонз [т. е. буддийских монахов]
Бедность [города] – одни и те же цвета (отсутствие зеленого, красного, желтого) – темно-синий, бежевый, хаки
Организация жизни в ДРВ [Демократической Республике Вьетнам] – дисциплина – элитизм?
Отряд милиции тренируется в сквере
Использование сирен на здании оперы
* Контраст: независимость ДРВ + независимость восточноевропейских сателлитов
Громкоговоритель оживает в 10:30 – сигнал тревоги + музыка – песня в исполнении печатников
Взрослые отгоняют следующих за нами детей
Вечер: с 20:00 до 23:00
Посещение выставки американского вооружения, применявшегося в Северном Вьетнаме.
Неуправляемые бомбы (фугасные) – от 100 до 3000 фунтов.
Оружие для поражения живой силы: а) разрывные пули; б) осколочные бомбы – контейнерная бомбовая кассета: 1) камера, 2) снаряд – шрайк, бомбы замедленного падения; в) зажигательное оружие: 1) белый фосфор, 2) напалм – Напалм А, Напалм Б, 3) термит, 4) магний
ХБО – химическое и биологическое оружие – дефолианты, токсичные химикаты, отравляющий газ
Фотографии жертв, черепа, разрез мозга, обожженный напалмом рис
Господин Чыонг, редактор Nhan Dan [официальной газеты Коммунистической партии Вьетнама]
Любит США
Очень учтивая речь
Результаты американского антивоенного движения – Линдон Бэйнс Джонсон ошибся в оценке нашей борьбы и настроений народа США. Агрессию в США поддерживает меньшинство
Для ведения войны необходимы деньги, армия, оружие, поддержка широких народных масс – народная война – начиналась без оружия.
Ему нравятся диспуты на злобу дня в университетах – уклонение от призыва – «традиции свободы в США» – нравятся подписи + сообщения в газетах – различные формы + идеи движения, кроме его «многохарактерности» – 500 000 15 апреля или штурм Пентагона – необходим сильный состав организации – право называть движение коммунистическим –
[ «]Мы знаем, что наших друзей-коммунистов в США не очень много[»] –
Движение за обеспечение свободы + престижа США – «другая Америка» – не только армия США
[ «]Движение помогло направить в Париж господина Аверелла Гарримана[»]
с вечера Союза писателей:
Моррисон [Норман Моррисон, балтиморский квакер, совершивший акт самосожжения 2 ноября 1965 года под окнами кабинета министра обороны Роберта Макнамары в Пентагоне в знак протеста против американского вторжения во Вьетнам; в Северном Вьетнаме во время войны считался героем] – патриот + благодетель ДРВ.
Хо [руководитель Северного Вьетнама Хо Ши Мин] в 1945-м: «Люди – хорошие, дурные только правительства».
…
Моррисон – великий человек, так как он решил проблему, которая его не касалась – он не вьетнамец, он не коммунист – он не был (обязан) так поступать.
…
Кофе – Обсуждали с Оанем русских. Оань сказал: «Мы знаем», что в российском посольстве существуют подразделения. Некоторые русские «порочны» – [Том] Хейден сказал, что они похожи на «американцев в Сайгоне» – Оань сказал, что вьетнамцы были удивлены тому, что узнали о России – «продукт плохого образования» в СССР – Оань также осведомлен о 2-й встрече [мирных переговорах] в Париже; договоренность по вопросу о том, что к переговорам допускаются только граждане [sic!] С. Вьетнама + США. И еще новости о всеобщей забастовке в поддержку студентов во Франции.
Тревога – всё опустело за несколько минут – в убежище идти нет времени (или желания)
Идет мелкий дождь – проехали пару кварталов до Министерства образования < … > старая французская вилла или контора – прошли внутрь, где нас встретили улыбающийся директор и шесть молодых преподавателей – хаки, зеленые и синие рубашки – за длинным столом – чай, печенье, конфеты, сигареты – оголенная электропроводка на стене – преподаватели по различным предметам.
Профессор Та Куанг Буу – подписал Женевское соглашение
Профессор: До 1956 года высшего образования не существовало – восходит к XVII веку + более ранней эпохе – после чего высшее образование с национальными особенностями – французы пытались уничтожить трад[иции] (Профессор поправляет перевод Оаня) – я учился при французах – знаю французский + английский. Студенты, обучающиеся с 1954 года < … >, знают русский.
…
Несмотря на военные бесчинства, профессоров и учащихся не мобилизовали [это предложение выделено] – 6000 преподавателей в колледжах – 5000 преподавателей в [средних] проф[ессионально-технических] училищах – примерно 200 000 учащихся во всех (проф. [училищах] + колледжах) не призывались. Прав[ительств]о + партия уделяют особое внимание обучению технических кадров + кадров по экон[омическому] планированию + повышению качества –
[Профессор: ] Основная трудность заключается в интеллектуальной изоляции – но мы продвигаемся как в теоретических, так + в прикладных науках –
…
СС вкратце описывает систему образ[ования] в США – образ[ование] в течение первых 12 лет, но не серьезное – необходима рев[олюция] для изменения общества + полит[ических] условий, порождающих такое положение дел
…
Конференц-зал в отеле – возле убежища – длинный стол – примерно 30 человек, в основном мужчины, несколько женщин – очень светлое помещение, вентиляторы вертятся, Хиэн переводит – рядом мужчина с проводами из ушей (глухой?)
…
(приостановка из-за длительной – 10 минут – тревоги. В убежище никто не идет, но беседа прерывается)
В[опрос]: Марш бедняков [Имеются в виду массовые протесты в Соединенных Штатах весной 1968 года, организованные преподобным Ральфом Абернати, который возглавил Конференцию южного христианского руководства после убийства Мартина Лютера Кинга].
Психология США (долгий ответ СС).
[В: ] Что обычные люди думают о войне, воздействии двойных стандартов по Тетскому наступлению на жителей США + вьетнамцев? Полагает ли СС, что народ США не верит пропаганде? Подавляющее большинство вьетнамцев совершенно не подвергают сомнению пропаганду.
…
Обед + затем в небольшой театр < … > Р[оберт] Г[ринблатт] + я ушли в антракте < … > СС осталась – вернулась + поговорила со шведами + студентами. [Американский журналист] Марк Соммер о[чень] наивен – во время обеда мы еще раз обсудили его высокомерное отношение – он похвалил вьетнамцев за их человечность (за то, что их не сделала бесчеловечными война, жестокость американцев) – всё равно что хвалить негров за их чувство ритма – человечность вьетнамцев сомнению не подвергается, а наша – да. Долгое обсуждение нашей причастности к происходящему в американском обществе – СС атаковала Марка – он действительно еще незрелый + безмозглый. Когда СС вернулась, мы опять заговорили о здешнем «барьере» – но барьер сам по себе есть выражение – отражение – вьетнамской действительности. Что-то иное находится и в глубине, но мы не можем не учитывать находящегося на поверхности –
…
СС собирается проведать [американских] военнопленных – двоих, первый в плену 3 года, второй – 1 год – их местонахождение не разглашается и отсутствуют указания на то, где они содержатся – оба поклонились – один (3 года) очень низко, другой чуть-чуть – оба в «пижамах», но разных – в полоску и однотонной
Тот, который провел в плену 3 года, более «угодливый», другой – грубоват. В помещении Оань + трое других, в маленьком военном гарнизоне, около 10 человек из отеля…
Оба (военнопленных) говорят, что они на регулярной основе получают почту из США – семейные фотографии
Высокие звания подполковника и май[ора], оба долго служили в военно-воздушных силах – Корейская война + старший – во Второй мировой войне. Старший сказал, что ему ничего не известно о Женевских соглашениях. Они получают информацию – Они знают о марше бедняков, Абернети, Роберте Кеннеди и т. д.
СС рассказала им о политических изменениях в США –
СС встречалась с ними по отдельности…
Один из них немного понимает вьетнамский – ответил, когда офицер сказал по-вьетнамски, что он может взять фрукт + конфету
[Военнопленным] дали почитать материалы о войне – книгу Феликса Грина [двоюродный брат Грэма Грина в начале 1960-х годов был репортером в газете San Francisco Chronicle, противником вторжения США во Вьетнам и сторонником Северного Вьетнама] «Вьетнамский курьер».
[Военнопленные] склонились в поклоне при выходе.
…
Любовь к «революции» на Западе: последний роман с примитивизмом, простая жизнь [/] народ.
децентрализованное, скромное общество, наполненное любовью
…
Диана [Кемени] – отриц[ательный] перенос отсутствует; не разрешает гневаться, плакать; моя подельница; расскажи мне о чем-нибудь поподробнее
Одна из моих стратегий:
Разоружение людей: люди опасны, их необходимо унять
…
«Минималистское» кино
(Случайная кошка Уорхола в «Шлюхе»)
Бертолуччи: сделать каждый кадр самостоятельным; тем самым сократить монтаж
Сделать фильм о языке – каждый персонаж говорит на своем языке
…
Китс: «Уличная драка не может не внушать отвращения, однако энергия, проявленная ее участниками, взывает к чувству прекрасного» 8.
8. Перевод С. Сухарева.
Купить «Архитектуру + политику в Германии в 1918–1945 годах» Барбары Миллер Лейн
…
Теперь я поняла, что мое общение с мужчинами-гомосексуалистами обладает еще одной, очень важной особенностью, в дополнение к осознанным мною ранее (сексуальное обезличивание себя; пребывание в мужской компании – по которой я истосковалась, – однако компании безопасной, не представляющей угрозы и т. д.). Но такое общение означает также косвенное восстановление или сохранение моей женской сущности! Мать сделала для меня отравой всё «женское» «en principe» [франц. «по сути»]. То, что она просто могла бы < … > сделать, мне делать не хочется. Если ей что-то нравилось, то мне это нравиться не может. Сюда входит всё, начиная с мужчин и до ароматов, располагающей обстановки, стильной одежды, косметики, модных или изысканно украшенных вещей, мягких линий, форм, цветов, красок, посещений салонов красоты и отпусков под солнцем!
[На полях: ] Не говоря уже об алкоголе, карточных играх + телевидении. Слава Богу, что моей матери не нравились дети, еда, кино, книги и учеба!
О Господи. Но мне удалось довольно хитрым способом найти лазейку к некоторым из перечисленных вещей путем сближения с определенным кругом мужчин, восхищающихся и подражающих «женским» штучкам. Это в них для меня приемлемо. (Они – не женщины, не моя мать – ценят это.) Поэтому я могу принять это в себе. Таким образом за последние десять лет я постепенно добавляла в свою жизнь все больше «женских» штучек, вкусов + поступков. Я могу любить «ар-нуво» (эти формы, переливчатые стекла, безумные цветы). Я могу получать удовольствие от цветов. Я люблю танцевать. Я люблю красивую одежду. Я хочу (ну хорошо, мысленно мне хочется, а в действительности я этого не делаю!) ходить на вечеринки и устраивать их. Мне хочется красивую квартиру с великолепной обстановкой. Я ношу [мне нравится носить] яркую одежду.
А ведь еще одиннадцать лет назад я была совсем другой (вплоть до поры расторжения моего брака): никаких цветов, никаких красок (моя одежда была только черной, серой + коричневой материей, в которой я пряталась – в попытках скрыть себя настолько, насколько это было возможным), ничего светлого. Единственной отрадой была работа, учеба, мои интеллектуальные + моральные притязания, чтобы стать «сильной» (потому что моя мать «слаба»).
Итак, сегодня утром мне удалось случайно обнаружить – просто проснувшись в этой гостинице, взяв в руки забытый кем-то номер La Quinzaine littéraire, пробежав взглядом рецензию на новый роман [Карлоса] Фуэнтеса, прочитав описание характера женщины, собирающей «ар-нуво», – что мое общение с миром мужчин-гомосексуалистов в последние одиннадцать лет стало для меня не просто чем-то плохим, невротическим симптомом, уходом в себя, защитой от проявления собственной сексуальности + окончательного взросления. Оно стало – с учетом моих изначальных проблем – еще и чем-то очень положительным. Оно мне помогло – хотя мне кажется, что я уже получила от этой неосознанной стратегии всё, что могла, и в дальнейшем она мне не пригодится. Так как я могу быть настоящей женщиной (хотя и по-прежнему сильной, по-прежнему независимой, по-прежнему взрослой), более настоящей, чем это удастся какому-либо мужчине!
Насколько необычно осознание всего этого – моментальное, хотя мне пришлось потратить около получаса, чтобы все записать – просто после прочтения трех фраз об «ар-нуво». (Если учесть множество прочитанных мной книг, + собственных, по «ар-нуво» – беседы с Эллиоттом [Стейном] и т. д.)
В течение последнего года мне было так сложно думать о себе, понимать себя. Одни лишь старые избитые мысли. Никаких новых идей или озарений со времени большой кучи, свалившейся год назад на Мартинике…
Мне кажется, что в основном это связано с отсутствием в моей жизни Дианы. Я никогда не писала в дневник так мало – настолько мало, что у меня одна записная книжка – вот эта – уже больше года, + и она еще далеко не заполнена.
Еще одна маленькая мысль. Когда у меня сегодня утром в постели возникла эта идея (у меня – новая идея!), я была восхищена новизной мысли – такого чертовски давно не было! На протяжении всего года я была уверена, что мой мозг разрушен, + я становлюсь такой же тупой, как все остальные, – мне захотелось как-то выразить свое удовлетворение. И я громко произнесла, довольно осознанно: «Ну надо же! Идея!» Или что-то похожее. И звук моего голоса в комнате, в которой не было никого кроме меня, сильно меня расстроил.
Я никогда не разговариваю с собой вслух – даже не пытаюсь – и теперь я поняла почему. Я считаю это очень болезненным. Потому что становится ясно, что я действительно одна.
Может быть, в этом причина того, почему я пишу – в дневник. Это кажется «правильным». Я знаю, что я одна, что я единственный читатель записей в дневнике – но это знание не причиняет мне боль, наоборот, я чувствую себя сильнее, всё сильнее каждый раз, когда я что-то записываю. (Отсюда моя тревога в прошлом году – я была ужасно ослаблена тем, что не могу писать в дневник, не хочу этого, мне что-то мешало или я не делала этого по иным причинам.) Я не могу говорить с собой, но я могу себе писать.
(Не потому ли, что я считаю возможным, что когда-нибудь кто-нибудь, кого я люблю, кто любит меня, прочтет мой дневник – + и ощутит еще бóльшую близость со мной?)
«Я хочу быть доброй».
«Почему?»
«Я хочу быть тем, чем я восхищаюсь».
«Почему ты не хочешь быть тем, кто ты есть?»
Итальянский троцкистский журнал La Sinistra (ред. Савелли)
Прочитала за последний месяц: одиннадцать рассказов Чехова; Мелвилл, «Искуситель»; Горький, «Мать»; [Евгений] Замятин, «Мы»; Толстой, «Крейцерова соната»; Набоков, «Изобретение Вальса»; Конрад «Ностромо»; три детектива Агаты Кристи
Найти «Стиль и мысль» Шёнберга
Эссе, которые предстоит написать: Арто, Адорно, психотехника (духовная свобода + психологическая дисциплина), «Заметки к опр[еделению] к[ультурной] р[еволюции]»
…